Шершавые этюды

– У меня… есть девушка, – дрожащим голосом повторил он, и к ушам поползли тонкие струйки, – ее зовут Настя… Настенька…

Подбородок трепыхнулся. Слова, без того тихие, захлебывались в дрожащем голосе.

– Н-настенька…

Боря… Нна-настенька-а-а-а…

прости, На-ас…с-стя…

Алексей помнил его историю. Максим грезил о том, как вернется к Насте, как та родит ему сына, как он научит его всему хорошему. А это… Конечно, это останется в кошмарах, но сын с женой будут утешением. Продолжение рода, говорил он, – вот что важно.

Вскоре слезы в закрывшихся глазах засохли.

Алексей встал, посмотрел наверх. Лучи весеннего солнца пробивались сквозь перистые облака и ниспадали на мраморное, спокойное лицо Максима.

Вскоре облака рассосались, и солнечные лучики прикоснулись к бороде Сергея. Потом легли на залитый кровью лоб Виктора, упали на пробитый глаз Федора, на страшный взгляд Дмитрия, на затылок Семена…

Май принес хорошие вести. Но мало кто встретил их с улыбкой.

Пластинка из хрусталя

– О, это вы. Приятно вас вновь увидеть, – улыбнулся мужчина.

– Простите, разве я здесь был?

Мужчина заглянул в тонкую расписную тетрадку, будто в ней хранился ответ. Но я почувствовал, что для ответа ему не нужна тетрадь.

– Андрей Сергеевич… Верховенский. Правильно?

– Веховской… Веховской Андрей Сергеевич.

– Да, перепутал, прошу прощения, – цокнул он и вернулся к записям. А затем, как бы призадумавшись, добавил:

– Как знать, как знать, кто сюда приходил.

Он приукрасил небритое лицо вежливой улыбкой и доброжелательным взглядом.

У стойки с одеждой, казалось бы, работал обычный мужчина сорока лет, продавец среднего звена, одетый незатейливо, даже совсем просто: мешковатые черные брюки, мятая футболка и голубая жилетка. Ничто в нем не выделялось из общей массы таких же обычных мужчин, которых я вижу в метро или на улице, он показался даже самым обычным из всех. Однако в поведении его виделось нечто дофенистическое, простодушно-ленивое, что выражалось в усталых глазах, обведенных темными синяками – отпечатками легкой бессонницы.

Даже эта комиссионка говорила о нем, как о человеке помятом и беспорядочном: брюки с платьями висели на одной стойке, а рубашки и юбки делили другую, прутья, мешки с сумками сплелись у стенки, канцтовары скучковались на прилавке в самом центре магазинчика. Один из углов забился маленьким войском белых, но павших всадников и мечников.