Твое имя

Камни и минералы. Черепа и кости. Ой, ужас-то! Девочка отвернулась и снова облизала пересохшие губы.

– Садись! – старик усадил ее на табурет перед столом, а после налил в кружку молока – в кувшине оказалось молоко – и отрезал кусок серого пышного хлеба.

– Ешь! – голос был все такой же властный и суровый, но девочка отчего-то больше не боялась.

Пока она откусывала маленькие кусочки от лакомства – а для нее после долгих дней впроголодь даже хлеб казался лакомством, – хозяин дома снял с полки какой-то флакон и смочил жидкостью тряпицу.

– Покажи мне свою руку! – сказал он вновь тоном, не терпящим возражений.

Девочка забеспокоилась. Руку она поцарапала три дня назад, и с тех пор царапина болела все сильнее и сильнее, так что она даже боялась прикасаться к этому месту. И ей вовсе никому не хотелось ее показывать.

– Не бойся! – старик заметил ее беспокойство, и голос его вдруг смягчился. – Больно не будет. Я только перевяжу тебе ручку.

И действительно, от прохладной повязки царапину тут же перестало дергать.

– Как тебя звать? – спросила она с детской непринужденностью.

– Хм… – хозяин дома усмехнулся в бороду. – Кто-то зовет меня профессором Вигге. Кто-то просто учителем. Но при рождении мне дали имя Биргер.

– Дядя Биргер, значит? – проговорила девочка, словно пробуя имя на вкус, но потом критически взглянула на старика и поправилась: – Дедуля Биргер.

Дедуля Биргер, кажется, был немного ошеломлен таким натиском, потому в ответ издал что-то вроде сдавленного хрипа, но девочка не обратила внимания, потому что уже направилась с осмотром на другую половину дома. Первым делом ей хотелось прикоснуться к книгам.

Она подобралась к столу и застыла в благоговении у раскрытого посредине толстого фолианта. Пожелтевшие листы изображали нечто странное, да к тому же все были исчерканы надписями и незнакомыми знаками.

– Можно? – спросила она.

– Да.

Маленькая гостья коснулась края листа кончиком пальца. На большее ее решительности не хватило.

– А что это? – спросила она, указывая на нечто странное, немного похожее на требуху поросенка.

– Это человеческое сердце в разрезе, – терпеливо объяснил старик.