Вечный

Вечный

Игнатий Николаевич Потапенко

Записки старого студента

«– Что, брат, трусишь? – спросил Аристарх Глаголев молодого студентика второго курса, собиравшегося сдавать экзамен по какому-то „праву“, хотя он за последние дни сдал их уже много. – А я нисколько. Вот так пойду и буду разговаривать с профессором, как с тобою.».

Игнатий Николаевич Потапенко

Вечный

– Что, брат, трусишь? – спросил Аристарх Глаголев молодого студентика второго курса, собиравшегося сдавать экзамен по какому-то «праву», хотя он за последние дни сдал их уже много.

 – А я нисколько. Вот так пойду и буду разговаривать с профессором, как с тобою.

Студент посмотрел на него с удивлением.

– Но ведь ты, Глаголев, ничего не знаешь. У тебя даже записок нет.

– То есть, как не знаю? Я, пожалуй, записок твоих не знаю, это верно, но о предмете могу говорить сорок восемь часов без умолку.

– И выдержишь?

– Обязательно.

– Но как ты этого достигаешь?

– Гм!.. Не могу тебе объяснить этого. Опыт… Я в своей жизни выдержал, не считая, разумеется, гимназических… постой… чтоб не соврать… да, полагаю, до двухсот экзаменов…

Молодой студент посмотрел на него с глубоким уважением.

Он шёл всего только на семнадцатый экзамен, считая со времени вступления в университет.

Да и разница между ними была большая, хотя они и были оба студентами второго курса юридического факультета. Молодой студент, которого звали Борисовым, производил впечатление совсем подростка. Ему, правда, было на несколько месяцев более двадцати лет, но усы ещё отказывались расти, а на подбородке появилось всего десятка три русых волос.

Глаголев же обладал широкой окладистой бородой со странным, рассекавшим её посредине клоком седых волос и многочисленными складками на лбу, который казался огромным, вследствие изрядной лысины.

Они отправились вместе. Было часа два дня; большинство товарищей по курсу уже покончили с экзаменом. В аудитории была небольшая группа, человек в шесть. Все сидели с напряжёнными глазами. У профессора был усталый вид, он спрашивал вяло и, когда студент отвечал, казалось, не слушал.

Только у Глаголева был необыкновенно уверенный взгляд, и это было тем более странно, что он очень редко ходил на лекции и совсем не признавал тетрадок и литографированных полулистов.

Профессор не вызывал по фамилиям, а предоставлял студентам подходить кто хотел. Он не был придирчив, но считался строгим. В особенности от него ожидали строгости в этот час, когда ему стало скучно.