Смертная казнь

Хо-хо-хо! Ни один, говорит, знающий юрист… Ему-то на зло и оправдываем-с, когда захотим-с. А захотим-с – и повесим…»

– А симпатичная морда у этого Клеманкина! – обратился он вдруг через стол к присяжному поверенному.

– Это вы о ком, ваше превосходительство? – вставил командир полка, не поняв, в чем дело.

– Да это мы там одного повесили! – объяснил председатель, блеснув своими мелкими глазками, и продолжал, обращаясь к защитнику:

– Ничего, батенька, не поделаешь. Вот!.. Мы и так уж на двух убитых свалили все.

Вы заметили? – и чтобы совсем расположить к себе присяжного поверенного, прибавил многозначительно и тихо: – Генерал-губернатор… семерых… предписал… Ну. И пришлось пятерых… того… Царство им небесное!

Он обвел зал глазами, точно ища иконы, и перекрестился на своем толстом, начинавшем потеть под расстегнутым сюртуком, брюшке.

– Ну. За ваши успехи, господин защитник. Нечего грустить. Другой раз…

* * *

Офицер-судья, который чуть не расплакался на суде, – так растрогал его тогда адвокат, уверявший, что мальчик-гимназист восемнадцати лет, приговоренный к смерти, осужден невинно, – теперь все пил и пил и сквозь туман в глазах видел кругом все милые и славные лица своих товарищей-офицеров, и все были такие добрые, хорошие, что удивлялся: как могла придти ему тогда на суде такая дикая и глупая мысль: отказаться от всего и выйти в отставку?.

. Что? бы было теперь? Что бы он сделал сейчас и из-за чего? Ведь не гимназиста бы, так все равно бы кого-нибудь повесили.

Председатель так ясно доказал тогда всем, что пятерых нужно. Не все ли равно тогда – кого? И это было так ясно-убедительно, что он утешался и опять пил и пил.

Адвокат, который давно уже понял, что на суде ни красноречие, ни наука, ни даже чувства ничего не значат, а что все дело только в том, чтобы ладить с судьями и приучить их к себе, чтобы они не боялись защитников и не считали их самих за экспроприаторов, тоже пил теперь – стараясь улыбаться направо и налево офицерам, чтобы показать, что и он – как они, но в душе сквозь туман вина упорно вертелась одна фраза: «Вот она, та среда, которая подготовила Порт-Артур и Цусиму».

И ужасаясь ей, мечтал о том, как опишет это когда-нибудь в своих мемуарах…

* * *

В городе была тревога.

Собрание выборщиков в Думу и сам новоизбранный депутат собирали подписи под протестом против казни. В Петербург летела телеграмма.