Неверующий

 – Я не более вас охотник до гипотез, которые делаются суевериями, и до тех химер, которые становятся на пути человеческому разуму, – сказал я. – Так что может казаться, что мы с вами думаем одинаково, а между тем едва ли мы согласны. Впрочем, я бы желал, чтобы вы высказали точнее ваше мнение. – Хорошо, – сказал он, – вот оно: полное прекращение того, что спиритуалисты называют идеалом. Идеал – это сверхъестественность, а сверхъестественное должно быть изгнано из мира, значит, и из человека. Сверхъестественное в мире – это Бог, – уничтожим Бога; сверхъестественное в человеке – это душа, следовательно, уничтожим душу; нет ничего ни вечного, ни бессмертного.

И эти истины поставим в основу воспитания. Я кончил. – Нет, вы только что начали, – отвечал я. – По-вашему, что же такое мир? – Одна материя. – А человек? – Одна материя. – Но делаете ли вы различие между такой или иной материей? – Я был бы безумен, если бы я делал это. Материя всегда равна материи. В этом главная основа равенства.  – Ну, а организмы? – сказал я. – Организмы – это только виды. И виды эти, неизбежно являющиеся и слепые сами в себе, производят те миражи, которые составляют как бы лестницу, первую ступеньку которой вы называете умом, следующую – совестью, следующую – душой, следующую – Богом. Лестница эта устраивается всеми религиями. Ее-то надо уничтожить. Надо разбить все ее ступеньки: ступеньку Бог, ступеньку душа, ступеньку совесть, ступеньку ум и даже ступеньку организм. Долой организм, если он делается чудесным, если предполагают из различия организмов выводить преимущество одной формы материи над другой! Долой аристократию организмов: виды, которые исчезают, суть не что иное, как изображение ничего. Все делается атомом, атомом неразделимым и несознательным. Атом, который бы был выше других, был бы Бог. Кто говорит: материя, тот говорит: равенство. Материя всегда равна самой себе. Я пристально смотрел на него. – Стало быть, и комар, который летает, и репейник, который растет, и камень, который катится, равны человеку? Он на минутку задумался, но потом с полной честностью, которая казалась сильней его воли, ответил: – Хотя силлогизм ваш и жесток, но он верен.  – Прямолинейные мыслители редки, – сказал я. – Вы рассуждаете совершенно последовательно с неизменной добросовестностью. Я не хочу злоупотреблять ею и потому отказываюсь от этой жестокости крайнего силлогизма.