Песочница, или Как-то встретились в корчме…

Не боишься? – лукаво улыбнулся ангел.

– С детьми? – больше чтобы перевести тему, нежели из интереса переспросила падшая.

– Они младше, мы их от всего оберегаем, как детей. Так почему бы не обобществить их под этим понятием?

– Интересное наблюдение, – вымученно улыбнулась Лексана.

– Не пытайся увести меня от темы. Рассказывай.

– Раскомандовался! Ну почему ты ко мне прицепился? – в оранжевых глазах заплескалось столько отчаяния, что Диего почувствовал себя гончей, загнавшей жертву в западню. Ему стало немного не по себе.

– Потому что тебе станет легче, а я смогу помочь держать ситуацию под контролем. А то мало ли, что ты в городе натворила! Что ты имела ввиду под «разворошила»? Как именно ты помогла сбежать пойманным? – Диего изо всех сил старался контролировать голос, но немного подозрительности в нем все-таки прозвучало.

Лексана подплыла ближе к берегу и села на мелководье, прислонившись спиной к большому камню.

– Разворошила – это значит, что я напала на них на тюремной площади во время казни, – наконец ответила она.

– Скольких убила? – мертвым голосом спросил Диего.

Падшая неопределенно дернула плечом:

– Не знаю. Может, семерых. Или десятерых. Я не особенно разбиралась, кто там был жив, а кто нет. Освободила наших – и сбежала.

Парень смотрел на нее с еще большим презрением, чем при первой встрече. Убила и даже не удосужилась узнать, скольких она лишила жизни!

– Главной целью был тот капитан? – не смог сдержать он сарказма.

– Он стоял близко, его точно зацепило, но не знаю, насколько серьезно.

Диего не торопил ее, с каменным лицом глядя на застывшую падшую.

– Первый – Старый Джек.

Парень охнул. Перед его глазами встал ничего не подозревающий задорно улыбающийся Дейран, и в горле парня появился комок.

– Когда я выбила стену в «Ноа Элем» и все кинулись в рассыпную, Старый Джек был один из прикрывающих. Он остался в своем любимом постоялом дворе навсегда, взять его живым они не смогли.

Было странно слушать падшую. То, что должно было быть произнесено со слезами, с истерикой или с отчаянием, было сказано тусклым и ровным голосом, никаких эмоций не прорвалось сквозь броню, и это несоответствие делало разговор еще более некомфортным.