«Перо зимородка» и прочие тайны

Только блестели в свете фонарей золотые нашивки.

У меня дрогнула рука, глинтвейн плеснул через край. Я поставила недопитый бокал на скамью. Человек приблизился, сверкнув эполетами – это был военный, дирижер оркестра. В руке он держал кивер. Встретившись со мной взглядом, офицер отвесил легкий поклон. Я кивнула в ответ, и куранты пробили десять.

Вечер закончился. Пора было уходить.

Наутро сырой ветер разогнал облака. На синем небе чернели ветки лип, вороны на них рьяно выясняли отношения.

Звенели колокола Рыцарской церкви. С площади снова пахло выпечкой.

– Мадам, к вам господин Бернстайн, – чинно произнесла Грета.

– Да будет церемонии разводить! – донесся из коридора голос Отто.

– Как спал? – откликнулась я, вдевая серьги.

– Спал отлично, сударыни, – входя, ответил Бернстайн. – Но ко мне прицепилась от вас таинственная болезнь вставания с первыми петухами. Я собирался поваляться хотя бы часов до десяти, но вы навели на меня порчу, чтоб было с кем колесить по улицам.

Куда сегодня?

– В Исторический музей, разумеется. По следам преступления века. Грета, идешь?

– Да боже упаси, еще черепков я не видела. Уж найду, чем заняться…

– Как хочешь. Завтракать?

В музей мы явились как раз к открытию. Идти-то через две улицы – к бывшему Малому королевскому дворцу. Грета отправилась глазеть на витрины и афиши, а мы с Бернстайном поднялись по ступеням к главному входу. Перед резными дверями стояла известная мраморная аллегория – Время, похищающее Истину.

Тема для Исторического музея самая подходящая. Время олицетворял полуголый мускулистый бородач, на которого в такую погоду даже смотреть было холодно. Дородная Истина воздевала руку к небесам, прося защиты.

На постаменте расположился молодой человек с блокнотом. Истину он завесил своим шарфом так, что Время при всем желании ее бы не обнаружило.

– Новое прочтение, – заметила я.

– Уселся как в пивной, – неодобрительно сказал Отто.

 – Что? Новое прочтение? Ты о чем?

– Он похож на журналиста, вот о чем…

Это действительно оказался корреспондент одной из столичных газет. Он опрашивал входящих и выходящих, собирал впечатления о музее, и в частности – о таинственной истории с неудачным воровством. В числе прочих обратился и к нам. Я отделалась общими фразами – сказать было нечего, а Бернстайн, который пребывал в приподнятом настроении, охотно вступил в разговор.