Папенькина дочка

 – Пусть вернулись чуть раньше, раньше пошли – курсы шоферов, как ты мы не кончали, но не чокнулись же? А ты – чокнулся! На этой? Как там… – на мгновенье запнулся и продолжил: – своей гимнастике, – после чего сделал несколько движений. Одно из них было рукой у головы. Что меня слегка вывело из себя. Преснов это заметил. Он знал, что я мог двинуть парню кулаком в дых и вовремя встал, между нами.

Я решил не связываться, но для того, чтобы показать свое неприятие, придав голосу жесткость, тут же поправил Крутова:

– Не на гимнастике, а на атлетике, легкой, – и посмотрел ему прямо в глаза.

Он слегка отодвинулся и, выглянув из-за спины Преснова, тут же неожиданно со мной согласился:

– Ну, пусть на атлетике.

– Легкой! – сказал я.

– Да-да, легкой, – добавил он.

– Да какая разница. О чем спор. Гимнастика или атлетика, – тут же выдал Преснов, придя Крутову на помощь. – Не в этом дело. Друзья так не поступают. Запомни, Андрей, не поступают.

Я с ребятами согласился. Мне было перед ними неудобно, чувствовал вину, если бы нет – с чего бы вдруг поддался на уговоры Виктора пойти на танцы, танцевать я ведь толком не умел.

Мне до сих пор не понятно, как это произошло.

День был как день. Ничего такого особенного. Я, вернувшись из техникума, пообедал, затем немного позанимался – полистал лекции. После отправился в спортзал. Там, меня уже ожидал Олег Анатольевич Физурнов. Под его присмотром я как следует, четко, от и до, отработал положенных два часа.

– Молодец! Все, как надо! – сказал мне мой физорг. – Иди домой. Отдыхай. Завтра жду! – Я попрощался с Олегом Анатольевичем, оделся в легкую не по сезону курточку, и вышел из спортзала. Немного прошелся размеренным шагом, отдалившись от техникума, почувствовав холод, чтобы разогреться, не удержался, побежал, используя окольные пути, сделал три километра и уже распаренный оказался у дома.

Дверь мне открыла мать. Она уже вернулась с машиностроительного завода, где работала начальником центральной лаборатории.

Там все ее называли по имени и отчеству. Я тоже иногда обращался к ней со словами: «Любовь Ивановна, а можно мне…». Она замахивалась на меня полотенцем и кричала: «Андрей, не смей меня так называть. Мы находимся дома, а ни где-нибудь.  Я тебе кто? Мать! Понятно тебе это».

– Понятно, понятно, – тут же соглашался я, но проходило время, и о нашей договоренности забывал.

Мать готовила ужин. Я был голоден, но себя сдержал.