Отроческие годы Пушкина

Со всех сторон плотно обступили тебя взрослые слушатели; а к самому стулу твоему прижался вот этот мальчуган и, бледный, взволнованный, не смея дохнуть, глаз с тебя не сводит, ловит каждое твое слово…

От такой поддержки со стороны неизменного его защитника, Тургенева, щеки мальчика вспыхнули, глаза заблистали.

– Да, есть люди, которые и теперь признают в моих сочинениях некоторый талант! – не без гордости заявил он.

– Вот как! – усмехнулся дядя. – Кто ж эти ценители? Такие же малолетки?

– Нет, взрослые… барышни…

– А! Барышни.

– Да все наши московские знакомые… Помните, перед самым отъездом из Москвы мы с вами провели последний вечер у Воронцовых? Ну так вот, все барышни, что были там, окружили меня и стали наперерыв просить написать каждой из них в альбом хоть какой-нибудь стишок.

– И ты написал?

– Написал.

– Каждой?

– Каждой.

– Поздравляю – только не их. Впрочем, до сих пор ты пишешь одни французские вирши; поэтому каковы бы они ни были, русского стихотворца из тебя никогда не выйдет.

– А вот увидим! Хотите, дядя, об заклад побиться?

– Поди ты со своим закладом! Однако, ты никак и оделся, и умылся? Идем же теперь чай пить. И ты, Александр Иваныч, конечно, не откажешься от стаканчика?

Тургенев взялся за шляпу.

– Спасибо, брат, – сказал он, – я дома уж напился. Смотрите, господа, не замешкайтесь. Ужо заеду узнать о результате.

И добрый гений своих друзей и знакомых исчез, чтобы лететь далее – благодетельствовать другим.

Глава II

В ожидании экзамена

Заутра казнь. Но без боязни

Он мыслит об ужасной казни;

О жизни не жалеет он.

    Полтава

Приемный экзамен должен был происходить на квартире министра народного просвещения, графа Алексея Кирилловича Разумовского. Пробило уже девять, когда Пушкины, дядя и племянник, снимали свое верхнее платье в швейцарской министра.

– Ну что, мой друг, каково тебе? – спросил Василий Львович, полузаботливо, полушутливо заглядывая в лицо племянника. – Забила, чай, боевая лихорадка?

– Ничуть, – отвечал тот, отворачиваясь.

– А что же ты так ежишься? Дай-ка сюда руку – пульс пощупать.

– Ах, перестаньте, дядя! Пойдемте…

– Ага! Знает кошка, чье мясо съела.

Они стали подниматься по широкой, устланной красным ковром лестнице с колоннами.