Отроческие годы Пушкина

– Кто это бранится? Опять ты, Гурьев?

А тот уже схоронился за чужой спиной и оправдывался самым невинным тоном:

– И не думал… Господь с тобой! Что же, господа, будем мы еще играть или нет?

Игра возобновилась. Пушкин продолжал дуться, но в то же время бросал шар очень старательно, так что раз свалил даже восемь кеглей.

– А? Что? – обратился он к Гурьеву. – Гречневая каша даром, что ли, хвалилась?

– Да всех девяти штук ты все-таки не свалил!

– И ты не свалил.

– Захочу – свалю.

– Как же!

– А вот, гляди.

По какой-то счастливой или, вернее, несчастной случайности Гурьеву на этот раз в самом деле удалось свалить все девять кеглей, и он, ликуя, закружился на каблуке.

– Ай да я! Чья взяла, а?

Но торжество его было непродолжительно. Пушкин, не в силах уже сладить с собой, подступил к нему со стиснутыми кулаками, с трясущейся нижней челюстью и собирался что-то сказать; но непослужные губы его издали только какой-то детский лепет:

– Ва-ва-ва…

– Ва-ва-ва! – передразнил зазнавшийся Гурьев.

Клокотавшая в жилах Пушкина кровь ударила ему в голову, затуманила ее; не помня себя от гнева, он поднял на насмешника руку; но, к счастью, один из товарищей успел вовремя отвести удар, так что задорный кулак только слегка скользнул по плечу Гурьева. Этот до того перепугался, что расплакался навзрыд, как малый ребенок. Пущин же проворно подхватил забияку под руку и увел в глубь сада.

– Помилуй, Пушкин, что ты делаешь? – урезонивал он его, шагая с ним рука об руку по темной аллее.

– Все это я очень хорошо понимаю, – сознался со вздохом Пушкин, – но что поделаешь со своей дикой натурой? Я все равно, что горячая лошадь: раззадорили ее – и кончено! Готова сломя голову лететь через рвы и канавы в первую пропасть.

– Как это в тебе уживаются вместе такое безумство и такой ум? – заметил Пущин.

– Вот вздор! Я, может быть, прочитал только немножко больше книг…

– Не немножко, а в десять раз больше, поэтому ты и развитее нас. Мы с Малиновским уж толковали об этом, и он совершенно согласен со мной.

– Да разве я когда-нибудь важничал перед вами?

– Напротив: уму и познаниям своим ты точно не придаешь никакой цены.