Их жизнь, их смерть

Так оно и висит посреди комнаты месяцами, грязное, запыленное, засиженное мухами, и каждый день от него отрезают сколько надо для супа…

У стены кровать, высокая и широкая. Над ней деревянный карниз, и к нему прикреплены занавески. Когда ложатся спать, занавески задергивают и спят точно в шкафу. Теперь занавески отведены в сторону, и за ними, на красной подушке, чернеет чья-то всклокоченная, густая шевелюра. Подле кровати, на табурете, стоит высокий светильник, медный, без стекла. Коптит он много, а освещает чуть-чуть.

Но и при скудном освещении видно, что беспорядок в комнате поразительный.

– Вишь-ты… родила! – говорит Жюль.

Широкое в скулах и узкое к низу, усатое лицо его приняло лукавое, многозначительное выражение. Смекалка у человека водится! И баба, – хоть она, стерва, хитрая, – а мужа ей не провести.

Маленькие, голубые глаза Жюля весело искрятся…

– Значит, вот оно как, вовсе родила! – опять говорит он.

Косматая голова на красной подушке зашевелилась.

– А ты что же думал, кляча?

Что он думал!.

. Вот сука! Что он думал!.. Многое думал. На то голова, чтобы думать. Такой это инструмент, чтобы думать… А вот орать зачем? Родила – и еще орет.

– Ты не ори… Ты что же это?.. Ты почему родила?

– А ты не знал, что от этого рожают?

Вот тебе раз!.. Это штука!.. Это ей Богу штука!.. Это она правильно… Против этого не поспоришь… Рожают. Верно. От этого все рожают… Но только… все же… погоди-ка! Как же так?

– Как же это так… Ты родила?

– А кто ж будет рожать? Ты, что-ли?

Голос Эрнестины злой, гневный.

Жюль морщится, дует из носа в толстые усы и отступает.

– Я?.. Я не буду… Зачем?.. Вот выдумает чего…

И минутку потоптавшись у дверей, Жюль опять приближается к кровати.

– Ну родила… А отчего ж скоро так родила?

Эрнестина злобно вспыхнув, приподнимается.

– Смеешь спрашивать?.. Кляча ты, падаль!

Светильник и мигающие огоньки очага тускло освещают худое, длинное лицо, над которым черной копной стоят густые, свалявшиеся волосы.

Тонкие губы женщины крепко стиснуты, глаза сверкают злобой, и на длинной сухой шее напрягаются толстые жилы.

– Спрашиваешь, дьявол пьяный!.. А это что такое? А вот это что?.. А это вот кто сделал?

Эрнестина тычет пальцем в огромный синяк у левого глаза, в разбитую нижнюю губу. Она проворно высовывает из под одеяла обнаженную до паха ногу. Нога тонкая, костлявая, очень белая. Колено же сильно вспухло, и цвет его багрово-черный.