Жребий брошен

– Да, Мелания, сыну главной заговорщицы неловко было бы ехать за колесницей триумфаторов, а как честному человеку, грешно оставить тело своей матери без погребения в добычу зверям и коршунам. Какая бы ни была Семпрония, она все-таки его мать[7 - Заговор Катилины уже описан мною в романе «Над бездной», поэтому здесь я не могу уделить много места повествованию об этой личности.]. Увы, не мне укорять его этим! И моя мать, говорят, была не лучше в юности.

Старуха уселась подле Амариллы на другое кресло, а молодая Марцелина – на скамейку у ее ног.

– Да, матрона, – сказала Мелания со вздохом, – что и говорить! Славный род Семпрониев замаран! Мать Фульвии тоже не из хороших женщин. Как наша бедная патронесса страдает из-за этого, рассказать невозможно!

– Как это несправедливо: за преступления одних карать других! – воскликнула Марцелина.

– Мелания, знаешь, что мне пришло в голову? – сказала Амарилла. – Мы с Фульвией хотя и не кузины, но, может, все-таки в родстве, пусть и в дальнем. Ее дед по матери Сепроний Тудитан, и мой зовется так же, а из каких Семпрониев – Тудитанов или Гракхов – произошла мать моего мужа, заговорщица, – я не знаю.

– Вы, без сомнения, в родстве, – подтвердила Мелания, – вследствие этого тебе, матрона, всего лучше искать успокоения здесь, на вилле Фульвии.

– Это так, но мне совестно беспокоить ее.

– Ты ее осчастливишь. Твоего супруга долго не будет, потому что ему неловко теперь явиться в общество. Он не вернется, пока не кончится общее ликование. Так поступают все знатные люди.

– О да. Я ничего, ничего не знаю. О дедушка! Зачем он меня бросил, а потом взял! Лучше бы он меня не отвергал или, уж отвергнувши, не брал бы назад! Я стала от этого ни госпожой, ни селянкой.

– Доверься моей опытности, матрона. Мне нет никакого смысла советовать во вред тебе, потому что я не твоя служанка.

– Конечно… конечно… я тебе верю, Мелания, вполне верю. Ты такая славная.

– И тебе самой неловко показываться в Риме. Явишься в цветном – тебя осмеют, потому что разнеслась весть о смерти твоего супруга. Явишься в трауре – клеветники сочинят, что носить печальные белые одежды в дни общей радости могут только заговорщики. Тебе тоже надо скрыться.

– Я скроюсь, буду жить дома, никуда не показываясь.

– Невозможно, матрона. Ты богата. Разные льстецы хлынут к тебе под предлогом сочувствия мнимой потере.