Полное собрание сочинений. Том 15. Война и мир. Черновые редакции и варианты. Часть третья

– Да нет, они не могут идти, – сказал [Пьер], – один, верно, нынче, завтра умрет.

– Eh bien on le laissera o? il est, voil? tout,[377 - [– Ну что ж, его оставят на место, только и всего,]] – сказал другой. Пьер начал было говорить, как вдруг Пончини крикнул на него и велел солдату отвести его на место.

– Allez ? ce qui vous regarde, faites vite vos paquets et marchez, voil? tout.[378 - [– Не суйтесь не в свое дело, собирайте скорее ваши вещи и идите, вот и всё.]]

Пьер пошел в балаган. Каратаев, собравшись, возился с французом, примеривая ему рубаху, и сам торопился, как и все.

Через 5 минут всё было готово. Солдаты строго пропускали мимо себя, считая, пленных.

– Filez, filez,[379 - [ – Проходите, проходите,]] – сердито приговаривал Пончини.

*№ 265 (рук. № 97. T. IV, ч. 2, гл. XI, XIII).[380 - Переработанная копия предшествующего варианта.]

6 октября весь день двигались войска, ездили посланные и фуры и ломались балаганы французов и кухни; но о пленных всё еще не было никакого распоряжения.

На другой день, 7 октября, все пленные солдаты[381 - Зач.: исключая тех, которые умели шить сапоги и рубахи] были на работе – таская и укладывая кули муки для французов; в балагане оставались только два больных солдата, офицеры и четыре человека, шившие рубашки для французов. В том числе был и Каратаев, распевавший песню своим тонким голосом. Пьер стоял у двери балагана.

Погода стояла ясная, тихая, теплая, так называемое бабье лето. Лист уже обвалился с деревьев, летняя трава засохла, всё, казалось, приготовилось к зиме, но[382 - Зач.

: теплое, как] новая трава легла отовсюду и почки надувались на кустах и деревьях.

Тот хрустальный, ясно неподвижный блеск, который бывает только осенью, волшебной красотой освещал и голубое небо и землю.

Было тепло на солнце, и тепло это с кристальной свежестью утреннего заморозка, еще чувствовавшегося в воздухе и имело особенную прелесть.

Из двери балагана виднелся далеко на Воробьевых горах белый дом Мамонова, далеко, но отчетливо определенно своими линиями и углами [на] лазурном небе с пухлыми белыми облачками.

Вблизи виднелся дом Алсуфьева, занимаемый французами, и на дворе кусты сирени с еще темнозелеными старыми листьями. Везде были развалины, нечистоты, во время пасмурной погоды безобразно отталкивающие, но теперь, в этом прозрачном, неподвижном воздухе и ярком свете, эти самые нечистоты и развалины были величественно прекрасны и успокоительны.