В своем краю

Все засмеялись, но Руднев поспешил вручить ему чум-бур, и Федя, улыбаясь, как солнце сквозь дождик, скромно и стыдливо поехал с ним рядом.

Все общество двинулось из деревни по росистым полям. Впереди ехали Катерина Николаевна с князем Самбикиным, за ними две девочки с берейтором; за берейтором Nelly и Милькеев, потом предводитель с Баумгартеном. Сзади всех остались Федя с Рудневым и молодой Лихачов. Он был тоже в Московском университете и скоро разговорился с Рудневым.

– Вы когда кончили курс? – спросил Руднев.

– Я? Я курса не кончил. Я только год или два был всего…

– Что же так?

– Надоело мне, по правде сказать. Грановского слушал, Кудрявцева иногда… А вообще-то я не очень люблю всю эту работу, я люблю вот деревню. Ну, и бросил. Сухая материя – эта юриспруденция. Я больше все на бильярде.

Мало-помалу разговор перешел на семью Новосильских и Милькеева, и Рудневу удалось наконец толком добиться от него, что это за Милькеев, кто он и как он сюда попал.

– Он очень способный малый, – сказал небрежно Лихачов, – только чудак ужасный, помешан всегда на разных правилах – правилами живет… Я его давно знаю.

– Неужели он все делает по заказу или напоказ?

– То есть, не то что напоказ. А он, как сам выражается, дорожит «самым фактом красоты», он будет один на необитаемом острове – так и там то же… «Поэзия есть высший долг… Исполняют же люди долг честности, а я исполняю долг жизненной полноты». Вот этакие вещи, и за них он готов на виселицу… Очень добр, впрочем… Вообще, отличный малый… Будете вы нынешнюю осень ездить с собаками?

– Не знаю, право, Александр Николаич; Ерза околела, и дядя забросил псарню… хотелось бы обзавестись…

– Я могу вам с удовольствием предложить двух щенков от Лётки… заезжайте ко мне – выберете сами… Интересная помесь вышла от Крымки и Густопсового!.

– Благодарю вас… А Милькеев охотится?

– Куда ему!.. Он все с каким-то насосом ходит, из барышень поэзию выкачивать. Это – одна из его специальностей. Уже очень влюбчив и снисходителен.

– А что это я слышал – он к вам пешком пришел весной?

Лихачев махнул рукой и засмеялся.

– Этих штук сколько угодно! Потом продолжал серьезно: – У его отца славное именьице, душ в двести. Бросил все это, перессорился с братом и сестрой. Душно ему с ними: атмосферу, говорит, сгущают. Он ходил в ополченье, но, благодаря австрийцам, дальше Киева не пошел. Влюблен был там разом в трех: в еврейку, в помещицу и в хохлушку – Оксану.