Симфония

А в соседней комнате висело огромное зеркало, отражавшее в себе вечно то же и то же.

Там был ужас отсутствия и небытия.

Там лежала на столе Критика чистого разума[1 - «Критика чистого разума» – сочинение Иммануила Канта (1724–1804) – немецкого философа и ученого, родоначальника немецкой классической философии.].

Была полночь. Улицы опустели.

Была одна улица вдоль сонной реки. К реке сбегали четыре переулочка.

Это был Первый Зачатьевский, Второй Зачатьевский, Третий Зачатьевский и, наконец, Четвертый Зачатьевский.

В небе словно играли вечные упражнения. Кто-то брал пальцем ту и другую ноту.

Сначала ту, а потом другую.

На опустелом тротуаре, озаренный фонарными огнями, семенил человечек в пенсне на вытянутом носе.

Ноги его были в калошах. Под мышкой он нес зонтик, хотя было тепло и сухо.

В руках он держал фолиант. Это было житие святого.

Он шагал неслышно, проплывая, как тень.

Он шел неизвестно откуда, и никто не мог сказать, куда он придет.

С противоположной стороны улицы открыли окно и подошли некие к окну.

То были две женщины с равнодушными, бледными лицами; они были худощавы и в черных чепцах.

Они были в черном. Старшая равнодушно указала на прохожего, заметила: «Поповский».

А уже Поповский проходил. Никакая сила не могла сказать, куда он придет.

Была отчаянная скука. В небе играли вечные упражнения; словно кто брал пальцем ту и другую ноту.

Сначала ту, а потом другую.

Едва кончал, как уже начинал.

Улица выходила на площадь.

На площади коптил керосиновый фонарь.

Став против луны, можно было усмотреть над фонарем огромный черный столб копоти.

Ночью ограбили квартиру. Два хитровца выломали замки, но, не найдя лучшего, унесли старые калоши.

Утром еще солнце не взошло, а уже камни белели. Извозчики не выезжали. Пешеходы не мешали тишине.

Было светлое безлюдие.

В подвалах спали. Спали на чердаках. Спали в палатах. Бедные и богатые, умные и глупые – все спали.

Иные спали, безобразно скорчившись, иные, – разинув рты. Иные храпели. Иные казались мертвыми.

Все спали.

В палате для душевно-больных спали на одинаковых правах со здоровыми; лишь один душевно-больной меланхолик, мучимый коликами, ходил вдоль больничных постелей.

С ироническим, бледным лицом он пожимал плечами, наклоняясь к животно-глупым лицам спящих. Вдруг он закрыл лицо руками и закатился беззвучным хохотом.