Однокурсники

Много он кое-чего узнал в это подневольное сидение, вошел в жизнь своей родной "палестины", поездил и по уезду, попадал в лесные трущобы, присматривался к расколу, "бегал" на пароходах вверх и вниз – разумеется, все это более или менее контрабандой. Надзор был не особенно строгий. Запрет лежал только вот на этом городе, куда его опять стало тянуть, на Моховую.

Раньше – он мало знал свои родные места, Гимназистом приезжал только на вакации; да и то в старших классах брал кондиции, готовил разных барчат в юнкерское училище или подвинчивал их насчет древних языков и математики.

По отцу он купеческого сословия; а мать – дочь чиновника, попавшего в их город, вроде как "штрафным", из не кончивших курсы студентов. В их городе он и пробивался кое-чем, больше по статистике, умер рано, дочь осталась сиротой, и отец его взял ее "по любви".

У отца было небольшое канатное заведение – из рода в род. Кое-как оно держалось; а когда он умер – оказались долги, и заведение продали для покрытия их.

Остался домик, в два этажа, полудеревянный, полукаменный. Верхнее жилье отдается внаймы. С этого мать его и живет.

Ему бы надо было поступить в реальное училище, а потом идти в техники или путейцы, а то так прямо в нарядчики или в конторщики на пароходную пристань.

А в нем не то бродило. Должно быть, "атавизм" от деда со стороны матери.

Родом он волжский обыватель, из мужиков; только дед приписался к третьей гильдии, – и лицо у него бытовое, в отца, а душа вышла не купеческая, и не чиновничья, и не дворянская, а "общерусская", как он сам называл.

Не кичится он тем, что принадлежит к "интеллигенции"; но и не огорчается тем, что университет дал ему такую "осечку"; не жалеет и о том, что не готовил себя в люди практического дела, не обеспечил себе никакого технического заработка.

По собственному выбору поступил он на юридический факультет, не смущаясь тем, что и без него слишком много народу накидывается на то же.

Ученого призвания он в себе не признавал, а учительствовать – классиком или преподавателем математики – одинаково не манило его. Не хотел он превращаться в одного из тех "искариотов", какими угостила и его гимназия.