Под гнетом страсти

Владимир, несмотря на свою обычную апатию, увидев в первый раз сестру своей жены в полном блеске ее юной красоты, не спускал с нее взгляда, смущавшего и заставлявшего краснеть молодую девушку.

Этот взгляд тем более удивлял Юлию, что придавал лицу мужа ее сестры совершенно новое, незнакомое ей выражение.

Его обыкновенно мутные, бесцветные глаза блестели темным огоньком, в них мелькнуло, может быть, совершенно помимо его воли, что-то вроде животной страсти. Это инстинктивно взволновало молодую девушку, и ей вдруг стало стыдно за свою полуобнаженность.

Бобров не танцевал. Прислонясь к косяку одной из дверей залы, он смотрел на танцующих, или, вернее, на Юлию.

Последняя заметила это и тотчас же забыла своего шурина, перестала чувствовать на себе его неприятный взгляд и стала танцевать только для Виктора, как она мысленно говорила себе.

Она не могла, впрочем, не обратить внимания на грустное, совершенно не гармонирующее с бальной обстановкой выражение мужественного, не совсем правильного, но чрезвычайно выразительного лица Виктора Аркадьевича.

Он, казалось, страдал. Она даже заметила, что в глазах его раз или два мелькнул злобный огонек.

«Уж не на меня ли он сердится?» – пронеслось в ее голове.

«Почему он кажется несчастным и раздраженным, когда она была так хороша… и когда он должен чувствовать себя любимым, следовательно, счастливым?» – продолжала думать она.

По окончании вальса Юлия в сильном беспокойстве села около своей сестры.

При первых звуках ритурнеля кадрили Бобров подошел к ней.

Первая кадриль была обещана ему.

Они отправились занять место.

Он не говорил ни слова.

Она начала первая.

– Вы грустны сегодня… Что с вами?

– Мне действительно тяжело! – тихо и взволнованно произнес он.

– Отчего?

– Оттого, что вы так хороши… а я принужден скоро с вами расстаться.

– Расстаться… скоро! – с расстановкой, вопросительным тоном сказала она.

– Завтра я уезжаю… я возвращаюсь в Петербург.

– Но вы должны были пробыть здесь целый месяц, а не прошло еще двух недель…

– Это необходимо!

– Почему?

– Потому что… потому что я люблю вас… – с усилием проговорил он.

– А, вот почему…

– Да… я дал слово… я должен!

– Вы дали слово? Вы должны? – подняла она на него вопросительно-недоумевающий взгляд.

Он был страшно бледен.

– То был прекрасный сон… – продолжал он. – Настало пробуждение. Сон был непродолжителен, но он наполнил всю мою жизнь…

– Я вас не понимаю! – прошептала она.