Проходимец

И вдруг во тьме раздаётся спокойно предупреждающий голос:

– Держите левее, почтенный…

Это было поистине неожиданно.

– Кто тут? – спросил я.

– Человек… с палкой!..

– Палка и у меня есть…

– А спички есть?

– И спички.

– Вот хорошо!

Я не видел в этом ничего хорошего, ибо, на мой взгляд, хорошо мне могло быть только тогда, когда бы я имел хлеб и табак, а не только спички.

– А что, в деревне не пускают ночевать? – спросил невидимый голос.

– Не пускают, – сказал я.

– И меня тоже не пустили…

Это было ясно, – если только он просился на ночлег. Но он мог и не проситься, а сюда залез, быть может, лишь для того, чтоб выждать удобный момент для совершения какой-нибудь рискованной операции, требующей покрова ночи. Конечно, всякий труд угоден богу, но всё-таки я решил крепко держать в руке мою палку.

– Не пустили, черти! – повторил голос. – Дубьё! В хорошую погоду пускают, а вот в такую – хоть реви!

– А вы куда идёте? – спросил я.

– В… Николаев. А вы?

Я сказал куда.

– Попутчики, значит. А ну, зажгите-ка спичку, я закурю.

Спички отсырели; я очень долго и нетерпеливо шаркал ими доски над моей головой. Вот, наконец, вспыхнул маленький огонёк, – из тьмы выглянуло бледное лицо в чёрной бороде.

Большие, умные глаза с усмешкой посмотрели на меня, потом из-под усов блеснули белые зубы, и человек сказал мне:

– Хотите курить?

Спичка догорела. Зажгли другую, и при свете её ещё раз осмотрели друг друга, после чего мой соночлежник уверенно объявил:

– Ну, нам, кажется, можно не стесняться, – берите папиросу!

У него в зубах была другая – разгораясь, она освещала его лицо красноватым светом.

Около глаз и на лбу у этого человека много глубоких, тонко прорезанных морщин. Он одет в остатки старого ватного пальто, подпоясан верёвкой, а на ногах у него лапти из цельного куска кожи – «поршни», как их зовут на Дону.

– Странник? – спросил я.

– Пешешествую. Вы?

– Тоже.

Он завозился, брякнуло что-то металлическое, – очевидно, чайник или котелок, необходимые принадлежности странника по святым местам; но в его тоне не было оттенка того лисьего благочестия, которое всегда выдаёт странника, в его тоне не звучала обязательная для странника вороватая елейность, и пока в речах его не было ни вздохов благоговейных, ни слов «от писания».