Волхонская барышня

– Да не сидели на овсянке как галманы которые…

– Где сидеть! Поди, и под заборами леживал!

– Леживали, да с голоду не пухли.

– Как тута пухнуть! Тонкого человека сразу видно.

– И видно.

– Тонкий человек и… (тут Карявый сделал неприличный намек на свойство тонкого человека).

Толпа, утаивая дыхание, следила за пререканиями Власа с Пантешкой. Иногда пробегал по ней тщетно задушаемый смех. Но последнее слово Карявого как будто прорвало плотину: оглушительный хохот вылетел из всех мужичьих грудей и долго стоял в воздухе.

Обескураженный Пантешка отплюнулся и подошел к девкам. «Эй, Сашки, канашки мои!» – закричал он, бросаясь заигрывать с ними. Но его встретили руганью и оплеухами. Тогда он снова возвратился к мужикам.

– Ты как же на лопатку-то на эту цепляешься? – с притворной любознательностью спросил его Влас Карявый, указывая на сиденье плуга, торчавшее в воздухе.

Польщенный Пантешка ободрился.

– Ты эфто не так понимаешь, – предупредительно сказал он и неизвестно для чего начал врать: – Я, к примеру, сажусь и берусь за колесо.

И как взялся за колесо – тут уже прямо пущают. А я сижу и гляжу. Плуга направо – я сейчас напрямик ее. Плуга налево – я опять ее напрямик. Дело, брат, хитрое!

– Чего хитрее! – подтвердил Влас с иронией.

– Рукомесло тоже, – со вздохом вымолвил дряхлый старик.

– А ты думал, не рукомесло, – живо откликнулся Пантешка, видимо стараясь заручиться расположением мужиков. – Я, брат, три лета на ней страдаю. Однова вот руку перешибла, окаянная, повыше локтя, – он указал, – а в другой ногу искорежило, – он снова указал.

 – Вот оно какое рукомесло.

– Э! – с любопытством воскликнули в толпе. – Как же это тебя угораздило?

– Оченно просто, – сказал Пантешка и опять почувствовал в себе героя. – Лемех зацепился за корень за какой аль за голыш, тебя и ковырнет вверх тормашками. Я, брат, разов семь летал. Спасибо, больше все мордой отвечаешь.

– А прежде вы по какой части происходили? – спросил его Влас Карявый.

– В кучерах езжал.

– Тэ-эк. И по купцам живали?

– Живал.

– Едали хорошо?

– Здорово кормили. У нас, у купца Аксенова, от масла переслепли все!

– Тэ-эк… А с лопатки-то с эстой много ли летал? – бесхитростно осведомился Карявый, указывая на плуг.

– Семь разов.

– Ну и летать тебе, видно, до веку! – хладнокровно заключил Влас при общем хохоте предстоявших.

Пантешка обиделся и отошел.

Илья Петрович ходил посреди народа и чувствовал, как земля под ним горела.