Фаина Федоровна

– Вот, пожалуйста! – говорит она и пропускает впереди себя какого-то мужичка.

Мужичок в брезентовой синей робе, но без саквояжа, с которыми ездят врачи «скорой», и на врача не похож, больше на водопроводчика. Я встаю ему навстречу.

– Это «перевозка»! – с вызовом поясняет мне Фаина Фёдоровна. – А это водитель.

Как? Как я отправлю такого больного без врача на перевозке?

«А вот так!» – не без ехидства читается в ответ в глазах Фаины Фёдоровны.

– Сидите тут и ни с места! – приказываю я женщине, Фаине и мужичку.

Бегу в регистратуру. Звоню сама в «Скорую».

– У меня все машины на вызове. Вы там сами врачи или кто? – слышится мне надсадный голос из трубки.

Конечно, «или кто». Только у них там великие специалисты.

Три тётеньки из регистратуры смотрят на меня мрачно и с неодобрением. Я снова иду по коридору. Очередь при виде меня недовольно гудит. Так, вероятно, перед революциями в толпе назревает бунт.

Когда я вхожу в кабинет и смотрю на мальчишку, я отчётливо понимаю, что бросить его на произвол судьбы не могу.

– Значит, так, – говорю я, входя, Фаине Фёдоровне. – Я сейчас еду с ними. – Я киваю головой в сторону матери с ребёнком и достаю из шкафа своё пальто. – Вы идёте в коридор и успокаиваете тех, кто там ждёт. Обещаете, что я приму всех, кто останется, хотя бы это было до завтрашнего утра. Остальные, кто не может ждать, пусть переписываются на другие дни.

– Да вы с ума сошли! Вас же растерзают! А заодно и меня!

– Всё объясните, закройтесь в кабинете и не открывайте до моего возвращения.

Поехали!

Мать до этого стояла, уже готовая броситься на меня. Но теперь она, оценив мою решимость, безропотно подняла ребёнка на руки и пошла к двери.

– Сапоги-то наденьте! – крикнула мне вслед Фаина Фёдоровна. – И ложку Хачинашвили возьмите! – Она суёт мне в руки операционную ложку, завёрнутую в салфетку.

– Поехали! – растрёпанный перевозчик недовольно крякает. Я иду за ним, так и не надев сапоги.

Однажды напротив одного из кабинетов в той старой моей поликлинике кто-то прикрутил к фикусу в кадке бумажную красную розу.

Не иначе как для красоты. Я помню её несуразные гофрированные лепестки. Эта роза была для меня первым цветочком в моём похоронном венке ещё той, советской умирающей медицины. Недаром всё тот же Жванецкий под всеобщий хохот читал с эстрады: «Выпишите лекарство то, которое лечит, а не то, которое есть в аптеке».

– Ну, вы же понимаете… – слышится везде. В коридорах, в ординаторских, в буфете.