Самая удивительная повесть в мире (сборник)

– Извиняюсь, – смутившись, сказал Чарли. – Я не знал, что у вас кто-то есть.

– Я ухожу, – сказал Гриш Чондер.

Он остановил меня в передней, когда уходил.

– Так это тот человек, о котором вы говорили? – снова заговорил он. – Я уверен, что он никогда не расскажет вам всего того, что вам нужно. Это все пустое. Но его можно бы было заставить видеть разные вещи. Мы ведь можем это устроить под видом игры.

Я никогда ещё не видел Гриша Чондера в таком возбуждённом состоянии.

– А? Как вы думаете? Я говорю вам, он может видеть то, чего ни один человек не мог бы увидеть.

Дайте мне только чернил и камфары. Он ясновидящий, и он расскажет нам много интересного.

– Он может быть всем, чем вам угодно, но я ни в каком случае не могу довериться вашим богам и дьяволам.

– Но они ведь не сделают ему ничего дурного. Он только почувствует себя немного оглушённым и отупевшим при пробуждении. Вам ведь случалось видеть юношей в состоянии гипнотического транса?

– Вот это и есть причина, почему я бы не хотел ещё раз этого увидеть.

Вам лучше бы было уйти, Гриш Чондер.

Он ушёл, но не переставал твердить, спускаясь по лестнице, что я сам лишаю себя возможности заглянуть в будущее.

Но это меня совершенно не тронуло, потому что меня интересовало прошлое, а для этого мне вовсе не нужны были юноши, загипнотизированные при помощи зеркала или лужицы чернил. Но я вполне понимал Гриша Чондера и до известной степени сочувствовал ему.

– Что это за толстое чёрное животное было у вас? – сказал Чарли, когда я вернулся к нему.

 – Взгляните-ка сюда, я написал поэму. И знаете – как? После первого завтрака, вместо игры в домино. Можно мне прочесть её?

– Дайте я прочту её сам.

– Но вы не сможете прочесть её с должным выражением. Вы вообще читаете мои поэмы так, как будто все рифмы никуда не годятся.

– Ну, тогда прочтите её вслух.

Чарли прокричал мне свою поэму, и я нашёл её немногим хуже его бесчисленных стихотворений. Он с полной верой читал свои книги, но в то же время ему было неприятно, когда я говорил ему, что я предпочитал моего Лонгфелло, не разведённого Чарли.

Тут мы начали разбирать с ним всю поэму строчка за строчкой, и на всякое моё замечание или поправку Чарли неизменно возражал:

– Да, это можно было сказать лучше, но вы же не знаете, что именно я хотел сказать.

Чарли был, по крайней мере, в этом отношении очень похож на известный тип поэтов.

Перевернув страницу, я увидел, что на ней что-то нацарапано.

– А это что такое? – спросил я.