Жизнь Матвея Кожемякина

Наталья спокойно догадалась:

– К мору это. К холере…

– К холере? – сомневаясь, повторил Ключарев и, подумав, продолжал: – Вдруг бы да въявь – пришёл такой огромный человек, взял бы это колокольню за шпиль, да и начал садить ею по домам, по крышам, по башкам…

Пушкарь, неодобрительно качая головою, сказал:

– Опять ты, Яким, завираться начал!

А Шакир, качаясь, смеялся.

– Ай-яй! Ай, какой, шалтай-балтай!

Ключарев посмотрел на солдата серьёзным взглядом расширенных глаз.

– Ежели снится? Сон – не враньё.

– Ну? – спросил Матвей, видя, что пожарный замолчал, погружаясь во мрак своих снов.

– Ну – летит. Ничего. Тень от неё по земле стелется. Только человек ступит в эту тень и – пропал! А то обернётся лошадью, и если озеро по дороге ей – она его одним копытом всё на землю выплескивает…

Слова его, проходя сквозь густую заросль чёрных волос, тоже становились чёрными и мохнатыми, подобно паукам.

– Белая рыба-то? – задумчиво спрашивает Наталья.

– Серая. Как пыль, цветом.

– К дождям это, что ли? – соображает Наталья. – Белая – к снегу. Лошадь, – оттепели не будет ли?

– Пушкарь! – подмигивая Матвею, говорит Шакир. – Как этот сухой рыба зовём-та?

– Сазан? Судак?

Татарин хохочет.

– Она – судак! Рыба – судак, пожарный – чудак. Ай-яй, любят ваша шалтай-балтай язык, ах! Мынога выдумала русска; скушна стала – ещё выдумываит! Язык – верстой, слова – пустой, смешной чудак-судак!

Матвею показалось, что татарин сказал какую-то правду.

– А я думал, ты дальний! – разочарованно сказал он. Тот поднял треугольное лицо и объяснил, пристально глядя на Матвея:

– Нас, Ключаревых, две семьи: Макара да Григорья. Я – Макаров.

– Н-ну? – сомнительно усмехаясь, сказал Пушкарь. – Это не дознано. Скорее ты казначею Перекопову судьбою обязан. У нас по слободе очень трудно разобрать, от кого дети родятся.

– Это ничего не означает! – толковал Ключарев спокойно и густо. – Я говорю, как по церковным записям числюсь. Сын Макара Ключарева, ну и – сын ему! Мне от этого ни прибыли, ни убытку.

И, обращаясь к Матвею, продолжал:

– Я бывал далеко. Пять лет в кавалерии качался. Пьянство – по кавалерии – во всех городах. В Ромнах стояли мы – хохлы там, поляки, – ничего понять нельзя! Потом – в Пинске тоже.