Полное собрание сочинений. Том 14. Война и мир. Черновые редакции и варианты. Часть вторая

Это было ужасно! Каково было положение государя! Кутузов был изменник, и князь Василий, во время visites de condolеance,[785 - [визитов сочувствия,]] которые ему делали, говорил (ему простительно было в печали забыть то, что он говорил прежде), говорил, что чего же хотели от слепого и de mauvaises moeurs[786 - [дурного нрава]] старика.

Наконец приехал Мишо француз к государю и имел с ним знаменитый разговор, в котором, сделав государю jeu de mots,[787 - [игру слов,]] состоящее в том, что он оставил русских в страхе, но страхе не боязни французов, а боязни, чтобы государь не заключил мира, он вызвал государя на выражение знаменитых слов, заключающихся в том, что государь готов отпустить бороду до сих пор и есть один картофель из всех овощей, а не заключать мира.

–

[788 - Зачеркнуто: Pierre в это время]1-го октября в Покров на Девичьем Поле звонили в монастырские колокола, но звонили не по-русскому. Pierre вышел из шалаша, построенного на Девичьем Поле, и поглядел на колокольню. Это звонили два французские улана.

[789 - Зач.: ОнНа полях: Ребенка нет]

– Каршо? – спросил улан у Pierr’а.

– Нет, скверно, – сказал Pierre и по-французски прибавил, что звонить надо умеючи.

– Tiens il parle le fran?ais cet homme, dites donc.[790 - [Каково, он говорит по-французски, этот человек. Скажите пожалуйста.]]

Но часовой, стоявший y балагана, проходя мимо него с ружьем, сказал, не поворачиваясь: rentres.[791 - [вернитесь.]] И Pierre вошел назад в балаган, где кругом стен сидели и лежали человек 15 русских пленных.

– Дядинька, – сказал ему мальчик 5-летний, толкая его за ногу, – пусти.

Pierre поднял ногу. Он наступил нечаянно на[792 - Зач.: постель [?], на кот[орую]] тряпку, которую разостлал мальчик. Pierre поднял ногу и посмотрел на нее. Ноги его были босые, высовывавшиеся из серых, чужих панталон, завязанных по совету его товарища по плену – солдата веревочкой на щиколках. Pierre поставил ровно свои босые ноги и задумчиво стал смотреть на их грязные и толстые большие пальцы.

Казалось, что созерцание этих босых ног доставляло Pierr’у большое удовольствие. Он несколько раз сам с собой улыбался, глядя на них, и потом пошел к своей шинели, на которой лежала деревянная чурочка и ножик, и стал резать ее. Солдат-сосед посторонился, но Pierre прикрыл его шинелью. А другому старику, видно чиновнику, который сидел рядом с ним и шил что-то, Pierre сказал:

– Что, Миха[ил] Онуф[риевич], пошло на лад?

– Да что, и руки отнимаются.