Осколки турмалина

Забрать труп сестры, которую я никогда не знала и уже не узнаю.

Но сказать об этом я не могу, да никого здесь и не интересуют мои проблемы. Им просто важно убедиться, что я им страну за время своего визита не испорчу. Поэтому я со сдержанной улыбкой говорю:

– Дела. Я по приглашению.

Приглашение у меня действительно есть, и его проверяют. Я продолжаю улыбаться. Тут страна такая – все улыбаются. Не потому что безмятежно веселые, просто так принято. Мне удачно удается скрыть то, что я с ног валюсь от усталости.

Странно, да? Большую часть этих суток я ничего не делала, просто сидела на месте. Но устала я так, словно пробежала марафон.

Наконец местные решают, что особой угрозы я не представляю, и аэропорт выплевывает меня в холодные осенние сумерки. Мне кажется, я была в пути год. Часы, проведенные в закрытом пространстве самолета, чуть-чуть помогают, связь с привычным временем суток разорвана сама собой. Но я бы все равно не стала продолжать путешествие, если бы все зависело только от меня.

У меня не было сил искать автобус, чтобы ехать в ту дыру, которую Тэмми выбрала своим последним пристанищем. Я бы доползла до ближайшего отеля – и не дальше.

Но здесь я получила неожиданную помощь. Впрочем, неожиданной она была только в Москве, когда мне впервые сообщили, что она будет. До Форт-Уэйна я добралась уже с определенными ожиданиями.

Все переговоры с моим отцом вел священник городка Олд-Оукс, где и умерла Тэмми. Именно ему она оставила завещание, он стал последним исполнителем ее воли.

Он вызвался встретить меня, когда узнал, что я лечу в США.

Я была благодарна – и несколько насторожена. Нельзя равнодушно отнестись к тому, что это дело ведет священник, да еще и непонятно, какой конфессии. Что если он мне проповедь устроит? Или начнет отчитывать меня за грехи отца? Я и без того была в уязвимом положении, мне не хотелось бы ехать в одной машине с человеком, который рассматривает сожжение меня на костре как вполне годный вариант.

Но все оказалось не так страшно. Меня встречал не фанатик с пылающим взглядом и не строгий монах в потрепанной хламиде. Он и на священника-то не был похож! Скорее, на уставшего от жизни бухгалтера лет шестидесяти пяти в поношенном, но опрятном костюме. Мне важнее был его доброжелательный взгляд, а узор морщинок на лице намекал, что этот человек часто улыбается и не стремится скрыть свои эмоции.