Потоп

Но что ей остается? Только слезы и просьбы, чтобы Кмициц разогнал их на все четыре стороны? А если он не согласится?

Если не согласится…

И она не смела даже думать об этом.

Мысли ее были прерваны появлением казачка, который внес охапку еловых поленьев и, положив их у камина, стал выгребать из-под пепла еще не погасшие уголья. В эту минуту у нее мелькнула вдруг новая мысль.

– Константин, – окликнула она его, – поезжай сейчас же верхом в Любич. Если пан вернулся, то попроси его сейчас же ехать ко мне, а если его еще нет, то пусть вместе с тобою едет старый Жникис, только живо.

Казачок бросил на угли смоляных щепок и можжевельника и скрылся за дверью.

В камине загорелось яркое пламя. На душе у Оленьки стало как-то спокойнее.

– Может быть, Бог еще все переменит к лучшему, а может, это и не так было, как говорили опекуны.

И через несколько минут она пошла в людскую, чтобы, по давнему обычаю, следить за работавшими там девушками и петь божественные песни. Спустя два часа вернулся продрогший казачок.

– Жникис ждет в сенях, – сказал он. – Пана нет в Любиче.

Девушка быстро вскочила. Старый слуга поклонился ей до земли.

– Все ли в добром здоровье, благодетельница вы наша?

Они перешли в столовую; Жникис остановился у дверей.

– Что слышно? – спросила девушка.

Мужик махнул только рукой и промолвил:

– Пана нет дома.

– Я знаю, что он в Упите. Но дома что?

– Эх…

– Слушай, Жникис, говори смело, тебе ничего за это не будет. Говорят, что пан добрый, только товарищи его повесы.

– Если бы только повесы…

– Говори всю правду.

– Мне нельзя говорить… Не велено, да и боюсь.

– Кто не велел?

– Пан.

– Верно? – спросила молодая девушка.

Наступила минута молчания. Она быстрыми шагами ходила по комнате, а он следил за нею глазами. Вдруг она остановилась.

– Чей ты?

– Биллевичей, но из Водокт, а не из Любича.

– Ты больше не вернешься в Любич, ты останешься здесь. Теперь приказываю тебе говорить все, что ты знаешь.

Мужик бросился перед нею на колени.

– Панна, драгоценная, я не хочу туда возвращаться, там светопреставление. Это настоящие разбойники, там ни минуты нельзя быть спокойным.

Девушка покачнулась, как бы пораженная стрелою, побледнела, но спросила спокойно:

– Правда ли, что они стреляли в портреты?

– И стреляли, и девок таскали в комнаты, да и до сих пор там то же самое. В деревне – плач, в доме – содом. Волов и баранов без счету режут. Людей истязают. Вчера избили конюха.