Цастроцци. Перевод Александра Волкова

Однако он рассудил, что лучше покориться – Уго и Бернардо сопровождали его во время дозволенных ему кратких прогулок, поэтому побег был невозможен и попытки к нему только ухудшили бы его незавидное положение.

Он часто высказывал желание написать Юлии, но старушка говорила, что ей велено не допускать, чтобы он писал или получал письма – якобы с целью уберечь его ум от возбуждения; а дабы предотвратить последствия отчаяния, ему не доверяли ножей.

Когда Верецци поправился и его разум достиг присущей ему устойчивости, он понял, что в домике его удерживают лишь происки неприятелей, и все его мысли сосредоточились на средствах осуществить побег.

Однажды поздним вечером, прельщенный необычайно прекрасной погодой, Верецци зашел далее обыкновенного в сопровождении Уго и Бернардо, пристально наблюдавшими за каждым его движением. Погруженный в раздумья, он шел вперед, пока не оказался на лесистой возвышенности, красота которой побудила его немного передохнуть на сидении, вырезанном в стволе векового дуба. Позабыв о своем несчастливом и зависимом положении, он просидел там некоторое время, пока Уго не объявил ему, что пора возвращаться.

Тем временем в домик явился Цастроцци. Он с нетерпением справился о Верецци.

– Барон имеет обыкновение прогуливаться каждый вечер, – ответила Бьянка. – Я скоро ожидаю его назад.

Наконец Верецци возвратился. Не ведая о приходе Цастроцци, он отпрянул, пораженный сходством его с одним из людей, которых видел в пещере.

Теперь он убедился, что все страдания, перенесенные им в той ужасной обители скорби, не были воображаемыми и что в этот миг он находится во власти своего злейшего врага.

Цастроцци вперил в него взор слишком красноречивый, чтобы не понять его, и, напустив на себя вид, за которым попытался скрыть природную жестокость своего сердца, высказал надежду, что вечерний воздух не повредил здоровью Верецци.

Безмерно разгневанный подобным лицемерием со стороны человека, который, без сомнения, был виновником всех его несчастий, Верецци не мог удержаться от вопроса, с каким намерением тот привез его сюда, и потребовал тотчас же отпустить его.

Щеки Цастроцци побледнели от бешенства, губы задрожали, глаза мстительно сверкнули, и он произнес:

– Ступайте к себе в комнату, юный глупец, ибо там для вас наилучшее место, чтобы поразмыслить и раскаяться в непочтении, проявленном к тому, кто недосягаемо выше вас.

– Я нисколько не боюсь, – прервал его Верецци, – ваших напрасных угроз и пустых обещаний мести.