Лефортово и другие

Там, в закрытом ЦеКовском ряду

торгуют запрещёнными книгами по спецпропускам,

ноябрями выставляют оцепление,

ловят полами шинелей вьюгу,

которая навывает Визбора, Галича, Градского,

вяжет узорчики шёлковой ниткой,

свистя в лафетные дырочки под гробами,

листья шелестят,

на глазах истлевая до чёрных стеблей,

до лефортовских тополей,

закинувших вороньи гнёзда в звёздное небо.

Кремлёвские соколы зорко следят

за крикливыми стаями,

не позволяя спускаться в границы режима.

II. Оглянись

Так вот, мельком, прожив одну жизнь молодым

до какой-нибудь старости,

оглянешься оттуда туда, где как будто бы молод,

и кивнёшь себе вновь,

будто знаешь, что будет и было,

и оттуда себе подмигнёшь с неуклюжей печалью.

И поди разберись кто ты, где ты, в какие эпохи,

что ты видишь насквозь, что пронзает тебя

от рожденья до смерти,

и обратно от смерти к рожденью,

и снова пронзает тебя.

Где ты молод, где стар,

где ты весел, где грустен, печален,

где влюблён, где обманут,

где пьян, где предательски трезв.

И натянешь Москву, как перчатку на девичью ручку

и пытаешься снова холодным дыханьем согреть.

Красный бархат шершав и назойлив,

как и память о байковом прошлом,

пальцем водишь и водишь

по тем же знакомым местам,

на себя озираясь,

себе представляешься пошлым,

и от взгляда оттуда

пытаешься спрятаться сам.

III. Воронообожаемый

Отец сетовал, что его обожают вороны.

Пойдёт прогуляться с дамой в тени тополей,

так они обязательно насрут

на фуражку или погоны —

счастливили, бля, безжалостно,

что в Киеве, что в Москве или опальном Оше.

Потому, подходя к ветвистым деревьям,

он грозно кашлял, хохотал, хлопал в ладоши.

Они взлетали. Кружили над ним и над ней.

И прицельно серили, знать, чтобы водились гроши.

Отец был жизнелюбив и радостен неспроста.

Его пометили белым серой эпохи каркающие гады.

Когда он умер, его награды

я продал нумизматам

около таганского моста,

чтобы дотянуть до следующей зарплаты.

IV. Москварек

Под мостом таксопарк,

где и в сухой закон, и в промозглую скуку ночь,

можно белой купить у водил за червонец драный.

А Москва-река – огромадный живой крокодил,

под Кремлёвской набережной

шевелит пупырчатой кожей.

Хищный гад ползёт,

вихляя ленивым на вид хвостом,

в фонарях двоится, Лужники огибает нежно.