Мать

А Павел, выбросив из груди слово, в которое он привык вкладывать глубокий и важный смысл, почувствовал, что горло ему сжала спазма боевой радости; охватило желание бросить людям свое сердце, зажженное огнем мечты о правде.

– Товарищи! – повторил он, черпая в этом слове восторг и силу. – Мы – те люди, которые строят церкви и фабрики, куют цепи и деньги, мы – та живая сила, которая кормит и забавляет всех от пеленок до гроба…

– Вот! – крикнул Рыбин.

– Мы всегда и везде – первые в работе и на последнем месте в жизни.

– Никто! – отозвался, точно эхо, чей-то голос. Павел, овладевая собой, стал говорить проще, спокойнее, толпа медленно подвигалась к нему, складываясь в темное, тысячеглавое тело. Она смотрела в его лицо сотнями внимательных глаз, всасывала его слова.

– Мы не добьемся лучшей доли, покуда не почувствуем себя товарищами, семьей друзей, крепко связанных одним желанием – желанием бороться за наши права.

– Говори о деле! – грубо закричали где-то рядом с матерью.

– Не мешай! – негромко раздались два возгласа в разных местах.

Закопченные лица хмурились недоверчиво, угрюмо; десятки глаз смотрели в лицо Павла серьезно, вдумчиво.

– Социалист, а – не дурак! – заметил кто-то.

– Ух! Смело говорит! – толкнув мать в плечо, сказал высокий кривой рабочий.

– Пора, товарищи, понять, что никто, кроме нас самих, не поможет нам! Один за всех, все за одного – вот наш закон, если мы хотим одолеть врага!

– Дело говорит, ребята! – крикнул Махотин.

И, широко взмахнув рукой, он потряс в воздухе кулаком.

– Надо вызвать директора! – продолжал Павел. По толпе точно вихрем ударило. Она закачалась, и десятки голосов сразу крикнули:

– Директора сюда!

– Депутатов послать за ним!

Мать протолкалась вперед и смотрела на сына снизу вверх, полна гордости: Павел стоял среди старых, уважаемых рабочих, все его слушали и соглашались с ним. Ей нравилось, что он не злится, не ругается, как другие.

Точно град на железо, сыпались отрывистые восклицания, ругательства, злые слова. Павел смотрел на людей сверху и искал среди них чего-то широко открытыми глазами.

– Депутатов!

– Сизова!

– Власова!

– Рыбина! У него зубы страшные!

Вдруг в толпе раздались негромкие восклицания:

– Сам идет!..

– Директор!..

Толпа расступилась, давая дорогу высокому человеку с острой бородкой и длинным лицом.