Переселенцы

Улыбка эта не сходила с лица его; и во все время, как пятился он к двери, щурившиеся глаза его переходили от старухи к ее товарищу.

– Добре смышлен! – сказал незнакомец, когда мальчик вышел из лачуги, – главная причина – шустёр оченно, плутоват, окаянный; слово скажешь, глазом мигнешь – смекает. Неравно что и сболтнет… Шибко связал он меня!

– Точно приневоливали; сам взял! – неохотно проворчала Грачиха.

– Жену поучить хотел, потому больше, – сурово возразил гость, – вижу, стала держать их руку, я его и увел.

Выходит, только себя наказал. Пожалуй, опять бы теперича отдал – лишняя только тягота – да первое дело мать умом повихнулась; второе дело, опасливо: болтать станет; все смыслит, даром на вид не казист; везде таскал с собою, мало ли что видел; где, примерно, бывал – обо всем этом поведает… И то кажинный раз как туда иду, не беру с собою – опасливо, боюсь, мать признает, люди увидят.

– Что ж ты его, разбойник, ко мне-то привел? – крикнула Грачиха.

– Эка вздорная какая! Дай сказать! – с досадою перебил гость, – рази кто нас видел, как сюда шли? И то в лощине сидели, ночи дожидались…

– Ступай, ступай! ну вас совсем! Я чай, рыщет теперь пострел… уйдет еще на деревню, наткнется на кого, все тебя знают по всему околотку.

Ступай; ну вас! Ступай, говорю!

– Полно, тетка, перестань! – начал упрашивать гость, – коли только из этого, духом сбегаю, приведу его; ночь темная – никто не увидит. Дай, слышь, дай хоть ночь-то переночевать! Лето придет, в лесу тепло будет, не стану тревожить.

Сделай милость, не сумлевайся… Эка, право, какая!.. Сейчас кликну, здесь будет.

И, не дожидаясь возражения, он кинулся вон из лачуги. Несколько минут спустя в сенях послышался голос его и голос мальчика; он снова вернулся за перегородку.

– Чего опасалась? Он тут подле избы сидел; ничего, говорю; из сеней теперь не выступит, – проговорил бродяга, между тем как старуха вставляла новую лучину. – Эх-эх! пришло, знать, и мое времечко! – добавил он, выразительно тряхнув кудрявою своею головою.

Он прошелся раза два от печки к столу, сел, провел ладонью по волосам, потом снова встал.

– Тетка, слушай, – сказал он тоном упрека, который худо скрывал досаду, отражавшуюся в каждой черте лица его, – слушай: не знаешь, где найдешь, где потеряешь!.. Полно, тетка! – подхватил он, смягчая речь и голос, потому что первые слова его не произвели ни малейшего действия на старуху, – ну за что серчаешь, за что? Провалиться, не ведаю!.. Хлеба, и того стало жаль.