Артуркина любовь

Порой, когда поезд останавливался на станции по своим товарным делам, и из нутра вагонов выгружали большие мешки и коробки, ящики и сельскохозяйственное оборудование, и многое другое, и потом загружали вагоны чем то новым, что поезду предстояло везти до определенной станции, где эти новые товары тоже ждала выгрузка, женщины, пожилые и молодые, стоявшие по краям полотна вдоль рельсов, продававшие лепешки, пирожки, вареную кукурузу, сыр, сметану, сало, веселые, закутанные и промерзшие торговки, уже давно знавшие Артурку (потому что этот поезд, как заколдованный, двигался по кругу и через двое суток оказывался опять там же, где останавливался два дня назад), и полюбившие его за смирный, тихий характер и бессмысленный взгляд слабоумного, угощали его, протягивали снизу в окно свои продукты, подойдя вплотную к вагону (платформы, обычно, хватало только на товарные вагоны, а вагон Артурки оставался не достигнув платформы, как бы никому не нужный, как бы сиротливый), и если поезд стоял на станции долго, кто-то из молодых и бойких бабенок с веселым смехом поднималась в вагон и проводила с Артуркой счастливые полчаса, пока оставшиеся внизу зубоскалили, и пока поезд пронзительным гудком не возвещал о своем отправление.

Артурка ехал по этому огромному мегаполису, где такая мелочь как элитный пассажирский вагон, прицепленный к товарному поезду не вызывала ни в ком из жителей, привыкших ко всему, ни удивления, ни любопытства, в отличие от маленького провинциального городка, патриархального по своему многовековому укладу, где горожане-провинциалы еще не утратили способности удивляться по всякому поводу, а порой и без всякого более или менее веского повода, и в том маленьком сонном городке у него было множество родственников близких и дальних, которые должны были заботиться об умственно отсталом сироте Артурке, и заботы их порой достигали такой степени навязчивости, что Артурка близок был к тому, чтобы повеситься и избавиться от такой закрепощенной, безвольной жизни, где все заранее было продумано и установлено для него другими людьми и нельзя было ни на шаг отойти от чужих предписаний, и где он чувствовал себя очень больным и с каждым днем все хуже.