Счастливые камни моего деда. Литературное наследие П. И. Ратушного

Как ложился сдать, все крестился да молился… Хоть трезвый, хоть пьяный, стоит высокий такой, худой, как этот Дон-Кихот на картине, и поклоны бьёт… Видно, у бога счастливого камня просил.

А умер товарищ Яковлев в самой нищете. В гроб не в чем было положить, хоть у соседей белье занимай.

А ведь за жизнь свою много камней передержал он в руках: и изумруд, и аквамарин, и александрит. Все камни имел он. А счастливого не нашел.

И кто это счастье видел из рабочих при царском положении?

Вот в роде Яковлева был у нас Чеканцев.

Почему же они пили? Я скажу прямо: раньше мастерские были алкогольные гнезда. Ученика мастер посылает за водкой. Не пойдет ученик – мастер ему ничего не покажет, ни про какой каприз камня не разъяснит. Ничему подросток не научится. А пойдет, – мастер сначала сам выпьет, своим друзьям поднесет, а потом ученику дает стакан и говорит:

– Пей.

Отказываться не смели. Вот так и втягивались сызмалетства. [78]

А хозяину, конечно, выгодно было иметь дело с пьяными мастерами. Легче было в кабале держать. И обсчитать можно и недодать. И я так полагаю: предание насчет счастливых камней – чепуха это, затмение мозгов. Дурман, как говорится.

Когда рабочие взяли власть в свои руки, тогда, конечно, все камни для людей стали счастливыми. Взять звезды на башне Кремля, которые мы делали.

Но тут опять вопрос: а может быть, предание про счастливые камни – правильное?

Но только один факт я вам скажу: раньше, при царском положении, не было рабочему человеку счастья: ни при «счастливом» камне, ни без него…

(Записано по рассказу гранильщика А. П. Подкорытова) [79]

в издании 1959 года концовка грубо искажена.

;

КАПЛЯ КРОВИ

Никто не знал доподлинно, в чем дело, но уверяли, что в трагической этой истории виновата женщина.

Вдова екатеринбургского мещанина Анастасия Прокопьевна Попова, сорока девяти лет, показала:

– В моём доме действительно – что, истинная правда, жил поименованный гранильщик Павел Белоглазов. Двадцать второго октября 1906 года, в двенадцать часов пополудни, в мой дом вошли двое: господин Неруш и какой-то, неведомый мне доселе, барин. Барин, должно быть, был богатый, еще богаче господина Неруша.