Счастливые камни моего деда. Литературное наследие П. И. Ратушного

Молча все это, и начнет он огранку вести. Спервоначала придаст [73] ему приблизительную форму, дальше больше и в конце процесса – глядишь – отдает хозяину, вместо стекляшки белой, – камень дорогой, самоцветный. Камень горите, переливается. Дело-то в том, что товарищ Яковлев знал, как гранильщик, что куст краски надо поместить в самый испод. Испод – это слово наше, уральское. Помню, как меня Яковлев учил этому слову. Положит камень, сделает неопределенный жест и говорит:

– Вот лежит камень, совершенно что, а под ним вода течёт, совершенно что… Откуда она течёт? Из-под камня… Из-под, совершенно что… Понимаешь: из-под, испод… Испод – это, значит, самый испод камня… совершенно что.

Товарищ Яковлев знал, что, ежели в правильно ограненный камень куст в самый испод направить, тогда весь камень цветом зальется, как водой самоцветной… Оттого и говорят: камень «чистой воды»…

Тут, конечно, нужно умение. Ежели куст чуть-чуть в бок пошел, ну, и все пропало. Одна грань лиловая, густая, а остальные белые. Обесцененный камень.

И ни за что в жизни, бывало, не держит при заправке Ефим Дмитриевич аметисты над самым огнем. Нельзя. Аметист имеет природу выгорать от огня. Краску теряет.

Ефим Дмитриевич и гранил, и шлифовал камни, как полагается. Бог, например, фенакит. Этот камень имеет свои свойства, свой каприз. Торцевая [74] сторона не дается огранке ни на сухом ни на мокрой. Надо впросух. То есть надобно, чтобы на трепловом кругу, на котором происходит огранка, было ни сухо ни мокро, а когда просыхает.

Одним словом, Яковлев был, если говорить по-теперешнему, – мастер большой квалификации, и камней он передержал в своих руках, на своем веку, многое множество. А счастье-то он имел, я вас спрошу? Принес ли ему счастье, удачу камень какой-нибудь? Скажу прямо, – нет. При всем своем умении, Яковлев жил плохо, бедно. Прямо говорить, – хуже нищего. И в пьянстве.

Редко он был в трезвом виде и состоянии.

– Я, – говорил он, – когда трезвый, – злой очень на хозяев, совершенно что.

Ну, и пил. И утром, и в полдень, и в полночь. И жена его тоже пила. Бывало, даст ей тридцать копеек и говорит:

– Иди, Наташа, совершенно что, принеси сороковку.

Это, значит, – полбутылки.

А она обижается:

– Сороковку? Мне не надо! Чего же это я буду по грязи два раза бегать… На бутылку давай!

А он вздохнет и даст. А как напьются, сейчас у них драка.