Гласные. Стихи

Ты только их и помни, поелику

всё явственней дыханье ноября,

когда старик свезёт на тачке ульи

в гараж – а пчёлы грезят об июле —

зима ему оскалилась в лицо.

И волосы её полощет в небе

и обирает липы ветер, гневен,

и им орёт на сотни голосов.

Но я тяну одну и ту же ноту:

вернётся день, где полны мёдом соты,

и ты пчеле лепечешь: не ужаль,

чтоб ангельских цветов, крылатых, белых

душа, коснувшись, пела и горела —

хоть режь меня, хоть ешь меня с ножа.

Глина

Камнетёс завидует гончару:

мой резец по мрамору твёрже рук,

слабых рук, которыми месят глину.

Что же нем и холоден мрамор тот,

что граню я истово, а поёт

тёплым голосом свисток его соловьиный?

Жажду я гармонии на века.

Мрамор отшлифовывает рука:

чтобы ни погрешности, ни щербинки.

А у него в руках – прах. Комки.

У него – безделицы, черепки,

что едва домой донесёшь от рынка.

Камень устоит. Всех переживёт.

И граню его я за годом год

яростнее, чтобы стал совершенней.

И твержу себе: не напрасен труд.

Пусть не вдруг, не сразу – когда умру,

кто -нибудь уменье моё оценит.

Вспомнит, как я правил свои резцы,

мерил плиты, чтоб вознеслись дворцы,

чтобы храмы высились горделиво.

Только дразнит звук на чужих устах,

этот свист насмешливый: к праху прах,

всё одно когда-нибудь станем глиной.

От неё тепло домовой печи,

из неё и кровля, и кирпичи,

и свистулька, сделанная с любовью.

Глина оттого льнёт к простым рукам,

что сулит бессмертие простакам.

Мрамор окончателен.

Он – надгробье.

Даже если тёсанную плиту

водрузят на должную высоту,

то пропорций, строгости и симметрии

не оценит ветер, набравший в рот

праха: посвистит, да и занесёт

глиной труд того, кто боялся смерти.

…А гончар выходит на солнцепёк.

Гладят руки глину, берут в комок:

и готова, точно живая, птаха.

И в неё достаточно подышать,

и она поёт, как поёт душа,

что сильнее зависти или страха.

Казнить нельзя помиловать

Известнейшая из амфиболий

античности.

Окаменевший слепок

слов пифии, которым верят слепо.

Горячий воздух рвётся из щели

в земле.

Треножник над разломом.

Дева,

вдохнув дурмана восходящей пневмы,

бормочет непонятные слова.

Оракул в храме Аполлона в Дельфах.

Здесь предсказанья тёмные ловя,

тотчас несут их толковать поэтам.

И запросто прочесть и так, и этак:

двусмысленность придётся извинять.