Марина

То, что любовь делает с тобой, ужасно, говорила она. Лучше играй на рояле.

Потом кто-то хватает меня за плечо. Это моя умершая крестная. Берегись своей матери, говорит она. И я осознаю, что меня вот-вот сожрут.

Моя мать думала, что я ненавижу музыку. Но я ненавидела разучивать гаммы. Терпеть не могла, когда меня заставляли играть то, что следовало играть по желанию других людей – маленькие идиотские упражнения, придуманные нелепой посредственной личностью, идеально читающей музыку, но играющей, как труп.

Как могло что-то хорошее родиться из столь механического и глупого? Я хотела чувствовать, когда играю, как чувствовала, слушая Чайковского или Скрябина.

И пытка эта продолжалась беспрестанно, потому что у ребенка нет будущего. Только всегдашнее настоящее. Пытаясь изнасиловать красоту, убивают любовь.

Моей сестре повезло больше: она играла ужасно. Всегда не те ноты, но, к счастью, не очень громко. Моя беда заключалась в том, что у меня получалось достаточно сносно, чтобы у матери теплилась надежда.

Но за роялем, как и в жизни, я никак не могла следовать партитуре: всегда лучше играла по наитию.

Бог такое не любит. Бог любит рояль. Я полировала его твердую черную кожу, пока не видела отражающееся от нее лицо незнакомой девочки.

Ребенком я знала старика, который прошептал мне на ухо свой ужасный секрет: Бог избил его брата до смерти огурцом, и в наказание у него отвалился пенис.

По другую сторону двери что-то ждет меня. Я почувствовала это той ночью в яблоневом саду.

Кто-то стоял среди яблонь, влекомый моими зелеными глазами.

В свое время я была богиней кустов. Мой учитель влюбился в меня, и его друг, которого он прислал ко мне, чтобы сделать предложение руки и сердца, любил меня, но также и мою сестру. В те дни любовь проявлялась в треугольниках и квадратах. Мы верим, что страсти молодости – это наше все, потом решаем, что они – ничто, а когда они уходят совсем, отчаянно желаем их возвращения.

Я еще напишу стихи о тех влюбленностях, а моя мать их сожжет.

Почему мать сжигает стихи дочери? Потому что инстинктивно знает: слова могут убивать. Но моя жизнь – грубый набросок. Чтобы понять самое простое, я сначала должна выразить это стихами.

Я перестала играть на рояле, когда она умерла.

(Пауза в музыке, соответствующая паузе в монологе, перед окончанием этюда Скрябина. Потом музыка слышится вновь).

Но теперь эта музыка проникла в мои стихи.