Два голоса, или поминовение

Мы сами, солдаты-хваты,

штыком ли, ножей ли лезвиями,

прорвёмся – до Вислы и Варты,

до Балтики, до Силезии!

Потолкуем без шуток

о Вильне, Кшеменце и Львове;

не уступим и Новогрудок —

Адам, лови на слове!

Нас давят – мы одолеваем,

их силища, а мы вольные...

Шагаем, шагаем, шагаем,

живые и павшие воины!

Ни Урала, ни Колымы

(хватит, наездились в гости!) —

хотим мы польской зимы,

чтоб грела польские кости.

Кто враг нам, того поразит

штык наш в самое сердце.

Пасть духом нам не грозит —

мы будем биться до смерти,

будем биться по смерти...

Eine Nachtausgabe[22 - Ночная сводка (нем.).]

Зарёкся – не буду. И – срыв,

ты в мыслях моих все чаще,

вырастаешь в легенду, в миф,

вырастаешь во мне в несчастье.

Началось, как шалость,

с ленцой, с неохотой, прыг-скок,

а потом заплелось, смешалось:

я влюбился в тебя, как щенок.

И стихов были горы

(спасибо! спасибо, милая!),

и вдруг: «трепач» – приговор,

ты не со мной, словно смыло.

Что же делать, один на один с водкой?

Ночью корчась в рыданьях, как быть?

Я скажу тебе коротко —

попробуй меня любить.

* * *

Как-то ехал по Гедере —

прицепилася geweret[23 - Дама, госпожа (ивр.).].

Говорю ей: не судьба,

ну, shalom, toda raba![24 - Прощай, большое спасибо! (ивр.).]

Нет, зовет, едва дыша:

Wakasha да wakasha![25 - Пожалуйста (ивр.).]

Ладно, пани, reg’ahat[26 - Одна минута (ивр.).],

я ведь всюду нарасхват.

* * *

Возле Яффских врат, зевая

в кофейне базарной,

помаленьку умираю,

трачу жизнь бездарно.

В Катамон идёт «четверка»,

по долине кружит...

Не поеду. Мне с пригорка

виден мир не хуже.

Палестина – это пытка:

нудно! нудно! нудно!

Жить ещё одна попытка?

Вряд ли, слишком трудно.

Смерть придет. Я жду и верю.

Медлит отчего-то...

Приоткрыты в вечность двери —

Яффские ворота.

Третий день малярии

Когда уже не знаешь, что делать,

что делать тогда?

Бритва? Нет, скверный способ,

и найдут без труда.

Жаль, не при мне парабеллум —

его изъяли.

Веревка? нет, не к лицу мне —

это для носильщиков на вокзале.

Дурачусь, дурачусь, дурачусь,

а только всё ясней:

сколько ни пей – ничего не значит,

не заснуть, хоть убей.

Хожу, как с перерезанным горлом,

к небу глаза, рад бы...

и ведь знаю, знаю – нельзя любить мертвую,

а любить – надо.