Два голоса, или поминовение

Больше железа, угля и стали

для трудящихся масс!

Уголь согреет, накормит голодных,

уголь – наш Общий Дом,

уголь – могущество войск народных,

с ним к светлым дням придем!

Не для паразитов, для собственной пользы

течет сегодня твой пот:

ждет и смотрит рабочая Польша,

ждет молот, и трактор ждет!

Шахтер, скорее, шахтер, смелее

в грядущее наше иди,

работай, сил своих не жалея,

будь всегда впереди!

Твоя навеки земля эта, знай же!

Твой уголь, за уголь борись!

Забже идет впереди, Забже

ведет нас в социализм!

Внуку

Когда ты подрастешь, в Словацкого заглянешь

и наконец до драм его дойдешь ты,

то, все еще дитя, ты удивляться станешь:

мол, почему нас не смущает то, что

вот, например, Шекспир о бедствиях рассказы

почти бесстрастно вел? Так почему же Лилле

змей надо убеждать? И для чего здесь фразы,

коль у трагедий вид почти идиллий?

Послушай, внук: Марии Зарембинской

и без неподпоясанной рубашки

пришлось изведать ад неволи освенцимской —

все: травлю псами, труд, бесплодный, тяжкий.

на муки рабства обрекли Марию,

ах, но свободной быть она не перестала;

и сбрили волосы ей рыже-золотые,

но яростность войны в глазах ее блистала...

Внук, волосы ее остались в Освенциме,

в копне людских волос, туристам всем на диво.

Мария! Не забудешь это имя?

И коль звучат в ушах Словацкого мотивы,

то знай: в звучащий гроб вошла она, как Лилла,

и будто бы струну колышет каждый волос

ей вихрь истории, и будит не могилы,

а сокрушенных арф он пробуждает голос,

Знай, внук, что кровь твоя зовется освенцимской,

и это уважай, коль умирать придется.

Со славным именем Марии Зарембинской

иди, подняв кулак, с неправдою бороться!

Памяти К. И. Галчинского

Поэт антично-цыганский,

волшебной бричкой носимый,

конец всем твоим романсам

любимым.

Какая теперь Ниоба

в тоске тебя поминает?

Скрипка плачет у гроба,

и мы рыдаем.

Может, со Ствошем вместе

над башней Марьяцкой,

резьбу сплетаешь ты с песней

в узор залихватский?

Жаль мне, Константы, жаль мне,

шуток твоих и песен,

жизнь уже не распсалмить,

и сон стал пресен,

но как-то декабрьской вьюгой,

хоть годы минут,

грянет Бахова фуга —

и слёзы хлынут.

И скрипка, что Юзе в дар ты

дал, на радость мальчонке,

примчит метеором ярким,

зальётся звонко.