Юдифь

Известие, что его уже нет, она приняла с ледяным спокойствием. Она сказала:

– Теперь мне легче. В отличие от вас он – домашний, ручной, неприспособленный к жизни. При этом имел несчастье родиться поэтом с независимым нравом. С таким вольнолюбием и непокорством он был обречен, и я это знала. Но жить в заточении он не смог бы. Вы сами себя законопатили, когда вам понадобилось, в клетку. А он задохнулся бы в лютых муках. То, что он больше не просыпается в камере, – великое благо. Я не устану благодарить Господа за его милосердие.

Стыдно, что я в него не верила.

Ее слова меня удивили, задели и, больше того, обидели. Я мог жить в неволе, а он – не мог. Вот так. Половина России может, а он – ни в какую. Не так он создан. Уж подлинно – избранный народ! Уж подлинно – Восток, да не тот – ближневосточная неуемность. А мы по сути – дальневосточники. Поэтому нас тянет к китайцам. У нас такое же необоримое дальневосточное терпение. Хома угей. Пусть идет как идет. У будущего – медленный шаг, а любит оно – совсем по-женски – тех, кто неспешен и равнодушен.

Китайцы знают решительно все и про свободу и про неволю. И знают, что грань между той и другой – ничтожна. И больше того – условна. Совсем как наш человеческий век. Век это миг. А миг это век. Цените свой миг, но при всем при том – не придавайте ему значения.

Но этого я ей не сказал. Зачем? Для чего? Не было смысла. Я чувствовал, что судьба против нас. С кротовым упорством роет меж нами какую-то яму – и день ото дня яма становится шире и глубже.

Прошло три года.

И вот однажды она явилась совсем иная. Прежняя, гордая, неукрощенная. Словно она наконец вернулась из многолетнего путешествия. Мы и любили друг друга как прежде – с тою же радостью и свободой.

Но перед тем как со мной проститься, она неожиданно помрачнела. И – точно собравшись с духом – сказала:

– Мой дорогой, я пришла за помощью.

Что должен я сделать? Помочь ей уехать.

С ее сыновьями. И навсегда.

Она вздохнула:

– Вам сложно понять. Была я не самой хорошей женой.

Но после того как он лег в эту землю, мне стало трудно по ней ходить. Поверьте, что это так, и – простите.

И я помог ей, все время думая, что помогаю в последний раз. И мысль эта меня преследовала.

Когда мы прощались, она сказала:

– Странно, я все вспоминаю тот день, когда вы впервые вошли в наш дом – конфисковать наше имущество.

– Я тоже все время его вспоминаю.

Она улыбнулась:

– Немудрено. Вы и меня тогда конфисковали. Прощайте. Не поминайте лихом.