Завеса

Оно было опубликовано лишь в последний год того века, здесь, в Израиле.

Невероятно, но это так: сочинено оно было девятнадцатилетним парнем.

Мчатся в кузове попутки,

В снежной мгле, под Новый год.

Ни огня и ни погудки,

Лишь колеса – влет и в лед.

В эту мерзкую годину

Перед стенкой не застыну,

Где чернеет знак беды —

Углем, хлестко: «В Палестину

Убирайтесь все, жиды!»

Вверх швыряет, нет опоры.

Сквозь надсадный рев мотора,

Пасть разинув, стонет тьма,

Воют хором волчьи своры,

В круг присев на задних лапах —

Человечьей плоти запах

Просто сводит их с ума.

Волчий зрак свирепо сужен.

Долгий путь ли в жизни ссужен,

Иль ручьем свернусь – как в стужу

Жгутом жгущая струя?

Будь что будет, смерть не минет,

Кровь горячим горлом хлынет —

Это молодость моя.

В ночь – под год пятьдесят третий

Горлом рвутся строки эти.

За какие же грехи

Повторяю, холодея,

В эту ночь Варфоломея,

В бред несущие стихи?

С кузова в кювет ли грянусь

Или вдруг в живых останусь,

Тайну этой тьмы храня;

Опрокинусь ли в овраге,

Не предам стихи бумаге,

Чтоб не предала меня.

В свет, в тепло ворвусь из вьюги,

Где справляете вы, други,

Новый-водочкой-залей.

Знать бы нам в минуты эти —

Вождь, живой лишь на портрете,

Скоро ляжет в мавзолей?!

И встает, как бы помешан,

Чтоб не сгинуть никогда —

Он вином своим утешен,

Радость будь или беда,

Грешно внешен,

Спешно взвешен,

Нежно взбешен

Тамада.

Сорок лет блуждал я в Синае диаспоры, мучимый неразрешимым вопросом: почему я так спешно взвешен и грешно внешен?

В 1977 году я ступил на землю Обетованную, и сразу в душе проступили истинные родовые линии времени и пространства: вертикальная – времени – наслоениями трех тысяч лет Иерусалима, горизонтальная – бескрайней синью Средиземноморья.

И открылась во мне новая родовая линия. По одну ее сторону шумно вращал все свои шестерни и колеса огромный город, Тель-Авив.

Часами просиживал на берегу, избывая тоску бездарно прожитых лет, боль – от безнадежной рассудительности, неколебимой трезвости, скучной посредственности прошлого существования. Только прекрасная пустыня моря медленно излечивала, втягивая в себя до такой степени, что казалось, вот, обернусь, а там никакого города.