Собрание стихотворений. Роман в стихах (сборник)

написала:

Тружусь над прошлым я, иду походом

над памятью убитых в той войне,

которая велась с моим народом

в моей несчастной проклятой стране.

Но ведь это прошлое еще недавно было ее настоящим, и трудиться над этим настоящим приходилось не шутя. В ее ранней поэме «Отцы и дети» были строки:

Наша юность задавлена

то войной, то тюрьмою.

Чуть позже, в начале шестидесятых, она играет такими словами: «Там воронки?, а там воро?нки». И эти игры не отпускают ее и в следующем десятилетии.

Тогда в стихотворении «Век» она писала:

Не только сосны и дубы

ты переделал на гробы,

звон колокольный на «звонок»,

а ворона на «воронок»,

а от звонка и до звонка,

от воронка до воронка

легла дорога, как река,

под наименованьем Лета,

и ни ответа, ни привета,

одна тоска…

Пришли восьмидесятые, и вновь есть повод написать:

В который раз уверенно и четко

в пейзаж наш бедный впишется решетка…

Это действительно многопудный труд – иметь в своей неотвязной памяти и в сознании «изгаженное детство» и то, что было потом: «лагеря, лагеря, лагеря, пересылки, этапы, вагоны»… И видеть, как «скользнув между тюрьмою и войной, исходит жизнь»…

Скажут: такими были судьбы ее близких, ее друзей, достаточно большой части ее поколения.

Это верно, но далеко не каждый пишущий (в ее поколении в особенности) вводил подобное в свой поэтический мир. Нет, и судьба не случайность для личности, и друзей человек – выбирает сам, и что именно из личного опыта становится явлением поэтической судьбы – дело выбора для поэта.

Она выбрала – знать, из-под каких развалин говорит, не отворачиваться от всенародной беды, понимать до конца, что с нами происходило и происходит. Она в 1962 г. написала стихи о новочеркасской трагедии. На такое могли тогда отважиться единицы. Она тогда же писала о той «игре», которую навязывали народу, и о ее дирижерах:

Под топот сапог и под шепот параш,

от подлого страха немея,

скажу дирижеру, что стал он палач.

А большего я не умею!

Не в пример другим, М. Рахлина достаточно рано поняла фальшь той игры, в которую был втянут весь народ, и из-за этого, что и вовсе не типично для ее поколения, испытывала отвращение к главным, а потому для многих неприкосновенным символам советской действительности:

Перед тем, как стану пыль,

слышу звон на башне Спасской.

Слишком живо – если сказка.

Слишком жутко – если быль.