Москаль

Несмотря на то, что главную глупость совершил дурак Бурда из финансового кечинского департамента, майор понимал, что младший Мозгаль не захочет вникать в детали, а на всю катушку воспользуется возможностью морально возвыситься над всеми своими временными подчиненными.

– Так куда мы теперь? – шепотом спросил Бурда.

– В Москву, – бесцветным голосом произнес майор.

Это слово подействовало на Дира Сергеевича, как капля раскаленной смолы, попавшая за шиворот. Он вывернулся по-червячьи, и уселся вертикально, размазывая по щекам и бороде слезы издевательского умиления.

– В Москву, в Москву! В Москву?

– Да, – почти беззвучно подтвердил Елагин.

– А прощальная гастроль?

Майор на секунду задумался, какой привести аргумент в опровержение этого дикого замысла. Выбрал, как позже выяснится, самый неудачный.

– Где тут гастролировать? Не Киев. Даже не Полтава.

– А это что это за место?

Мимо пролетали некрасивые, угнетенные серой осенью пятиэтажки, усеянные торчащими в разные стороны антеннами.

Тут неожиданно проявил себя водитель Василий, успевший, видимо, пообщаться с картой Бурды.

– Диканька.

Дир Сергеевич жадно завертел головой.

– Дика-анька?!

– Так точно.

– Так тут рядом должен быть хутор. Как раз вечер, едем!

Елагин тоскливо отвернулся. Шеф загорелся, переломить этот настрой можно было только ценой настоящего скандала, а майор не чувствовал в себе достаточных моральных сил для этого. Чем хуже работаешь, тем на меньшее имеешь право. Что ж, придется влить в «наследника» граммов семьсот горилки и как полутруп транспортировать к месту жительства.

– Поворачивай, Вася.

На обочине дороги показалась группа странно одетых людей. Тюбетейки, телогрейки, шлепанцы.

– Что это? – весело спросил Дир Сергееивич.

– Узбеки, наверно. На заработках, – неуверенно ответил Бурда.

– Тогда это не Диканька, а Дехканька, – скаламбурил «наследник». Бурда обернулся, чтобы показать улыбку.

Хутор и правда имелся неподалеку. Несколько крытых камышом хат, не вполне белого, как полагалось бы, цвета.

Одна большая, вернее, длинная, пара-тройка поменьше. Трубы мертвые, в окнах темень. Конюшня, коновязь, телега, забор из плохо ошкуренных жердей, перевернутые глечики на столбах, жеребенок тащит сено из покосившейся копны. Над всем этим нависло негостеприимное небо, как бы в раздумье – а не брызнуть ли еще мелким противным дождичком на эту народную картину.

– Что нам здесь надо? – криво улыбнулся Елагин.