Глумовы

– Не могу, братцы… Подняться не могу…

Пришел Подосенов.

– Ты зачем? Пошла прочь! – крикнул он Елене и ударил ее по шее.

– Ты не дерись, свинья! Я не к тебе пришла.

– А ты что не робишь? пытать, что ли, захотел? – крикнул Подосенов на Токменцова.

– Лихоманка с ним! Смотри, трясет! – сказали двое рабочих.

– Я ему дам лихоманку. Пошел! Вот в очередь сменю – дрыхни.

Токменцов кое-как встал, его пошатнуло, и, кое-как двигая ноги, пошел к шахте. Елена постояла немного и пошла к лошади. Когда она садилась на лошадь, то вдруг услыхала крик от горы:

– Девка! а девка!

– У!! – откликнулась Елена.

– Беги сюда!

Соскочив с лошади, Елена побежала к шахте. Отец лежал навзничь, из носу и рта шла кровь. Елена стала как статуя. В глазах помутилось, она ничего не видела, ничего не понимала.

– Ну, чево стоишь, дура! Ребята, тащите его прочь! – крикнул Подосенов. Двое рабочих подняли Токменцова, дотащили до рудного двора и там положили его в телегу.

– Умер? – спрашивали рабочие, окружившие телегу.

– Шевелится…

– Осподи! Экое наказанье эта жизнь!.. – говорили крестясь рабочие.

Елена плакала.

– Ну, девка, не воротишь. Вези ево в ошпиталь… Вот жизнь-то!

– Подожди, штейгер бумагу даст.

Немного погодя подошел к толпе штейгер с запиской и, дав ее одному рабочему, велел везти Токменцова в госпиталь. Тронулись. Елена сидела около отца, который лежал на спине с открытыми глазами и с сложенными на груди руками. Он тяжело вздыхал, кашлял, и как только он кашлянет, то начинает сочиться из открытого рта кровь.

– Тятенька! – говорила Елена. Отец молчал и даже не шевелил глазами.

– Господи! дай Ты ему здоровья! – молилась Елена, смотря на лицо отца, и плакала. Провожатый мало заговаривал с Еленой; она говорила, сама не зная что.

Сдал рабочий Токменцова в госпиталь, стащили его в какую-то не то избу, не то съезжую, с грязным полом, пропитанную кислым воздухом, положили его на кровать, покрытую рогожей, и покрыли рогожей. Кругом кровати Токменцова было несколько других, на которых лежали тоже рабочие, две женщины и пять подростков; они стонали и охали.

Это была единственная палата для больных рабочих на двадцать восемь кроватей, на которых лежали одержимые разными тяжелыми болезнями и почти никогда не выздоравливали. Были еще две палаты, но там лежали – в одной мужчины, в другой женщины, – из приказных и должностных людей. Это называлось чистою половиной.

Елена хуже этого места нигде не находила.