Глумовы

В слободе ее четыре женщины спрашивали: а что ты, Олена, на покос не пошла? По грибы так пошла…

Рано Елена легла спать, долго она думала о нынешнем дне, сердце билось радостно, лицо горело. «Все я буду с ним ходить… Ишь, цаловаться просит! как же: на вечорку бы, – а то… А поцалую же я его!..» И она крепко обняла подушку… Так и заснула.

На другой день Елена уже не много дичилась Ильи Назарыча. Когда оба они набрали много малины, находились вдоволь, напелись и надумались вволю, то, сойдясь вместе, сели рядом и стали закусывать.

– Чтой-то ты прежде такой ласковой да шут был, а теперь все молчишь?

– Невесело, Елена Гавриловна.

– Будь ты проклятая хвастуша! Кто те по затылку-то колотит, что ли?

– Елена! – И он обнял Елену.

– Слышь, Илька! в последний раз говорю: ей-богу, никогда не буду с тобой ходить.

– И не ходи, черт с тобой! – Илья Назарыч закурил папироску.

Оба замолчали.

– Как бы нам, Елена, видеться с тобой чаще? – спросил вдруг Илья Назарыч.

– А по малину будем ходить.

– А зимой?

– Вечорки будут.

– А если тебя замуж выдадут?

Елена задумалась.

– Ну уж, не выдадут. Ни за кого не пойду.

– А за меня пойдешь?

– Что дашь?

Елена встала, пошла в малинник, за ней шел и Плотников.

«Экая я дура, – думала она. – Зачем это я столько наболтала?» Малины было очень много, она, стоя на коленях, теребила ее с веток и бросала горстями в набируху. Лицо ее словно жгло что-то, голова как будто горела…

– Иля-у! – крикнула она во все горло, потому что Плотников давно не кликал ее.

– Здесь, – сказал негромко Плотников. Он был позади ее, в двух шагах. Она вздрогнула, оглянулась, он тоже оглянулся. Он и она улыбались, но видно было, что и Плотников был, как говорится, не в своей тарелке, т. е. машинально рвал малину. Вдруг Елена подвинулась к нему на коленях и, подавая крупную белую ягоду, сказала:

– Надо?

– Давай.

– Нет, не хошь!

Плотников хотел схватить ее за руку, но она не давала ее.

– Молчи! Иля!.. Никому не говори. – И она опять стала собирать малину. Стыдно ей стало, но и весело как-то, так весело, как никогда. Теперь она не чувствовала в себе никакого горя. Опять сели, стали целоваться без принуждений.