Тени исчезают в полдень.Том 4

И, кажется, всю ночь он про себя так же горько и тяжело усмехался чему-то.

Второй раз послышался стук в дверь. Устин собрал листочки, рассыпанные по полу, сложил их в папку и крикнул:

– Ну кто там ни свет ни заря?

Дверь приоткрылась, вошла Пистимея.

– Вот она, голубушка, – нахмурил брови Устин.

– Всю ноченьку молилась… за выздоровление твое, Устинушка. – И Пистимея скорбно поджала губы.

– Вот как? – насмешливо сказал Устин.

– Ага… Утро, рассвело уже, собирайся. Я к Марфе побежала, а ты не мешкай тут, Устинушка.

Ехать надо ведь нам…

– Ступай. Приду, – коротко бросил Устин.

Пистимея ушла. Морозов не спеша оделся. Одеваясь, не заметил, не слышал, как вошел Меньшиков.

Демид сел на то же место, где сидел вчера.

– Значит, так, Устин, – сказал он, поглаживая папку. – Ты поедешь сейчас домой. Захару скажешь – был припадок. Перепил, мол, горячка и хватила. Пистимея действительно не зря тебя в больницу повезла: это поможет тебе… отвязаться от всяких подозрений. Да смотри теперь у меня!

Устану почему-то показалось, что над его головой болтается паук.

Но глянуть наверх побоялся.

– Заниматься будешь тем же, – продолжал Демид. – Только осторожнее, тоньше. С бригадиров-то, наверное, снимут тебя теперь.

– Должно быть.

– Ну, это ничего. Заниматься, говорю, тем же будешь. Я свой вклад делаю… для этого вот… – Демид легонько хлопнул по папке. – Зинку вот сам видел. Не будет, поди, если начнется что, мосты взрывать, как…

– Как кто?

– В кино-то ходишь, поди? Видел, однако, как такие вот… соплюхи эшелоны с немецкими солдатами под откос пускали.

Так вот… чтоб не пускали – ты и… В общем, я делаю свой вклад, и ты делай свой. Поплотнее молодежью-то занимайся. Внучка этой Вороновой Марьи… как ее?..

– Шатрова Иринка.

– Вот-вот! Эта не только эшелоны под откос спускать будет. Эта… эта… – Демид не нашел подходящего выражения и замолчал. – Эта еще похлеще вырастет. Чего на нее смотреть?

– Я не смотрю.

– А чего же она у тебя, говорят, ходит, будто в радости выкупанная? – Демид заворочал своими круглыми глазами.

 – И этой по сердцу надо чем-то, чтоб заизвивалась от боли, чтоб вместо воздуха горстями жгучий перец заглатывала.

– Боюсь я, – выдавил из себя через силу Устин. – Не ее – Анисима боюсь. Он, змей ехидный, глаз с меня не спускает. Если что, так сразу меня…

– Боишься? – Демид встал, подошел к Морозову. – Боишься?! Да ведь по-всякому можно. Хитра лиса, да хитрей охотник.