Упорная Нюся

Но трое не обратили внимания, а новый – Масал, рявкнул:

– Чё распищалась? – и слегка пнул её. – Кыш!

В этой компании не любили тостов – излишество, как носовой платок: плюнуть и высморкаться прекрасно можно и без него. Выпить – хорошо само по себе, а слова, ну что слова? – пустота. Есть любители о политике поразглагольствовать… Только не эти четверо, они считали просто паскудством говорить о политике. Ведь от них ничего не зависело, а те, что наверху, поставили цель – выморить народ.

– Живы будем, не помрём! – как бы вливая во всех оптимизм, говорит Масал, но с досадой отмечает, что после третьей рюмашки остаётся меньше половины текилы (так он называет самогон), а рюмочки и так малюсенькие.

Масяка начинает принюхиваться, заглядывает под стол, потом встаёт и обходит комнату:

– Ёперный театр! Вот тебе и Нюся! Такую кучу наложила… Натаха, быстро убирай! – она толкнула разомлевшую Наташу.

Наташа прытенько убирает Нюсино «добро» газетой, затирает тряпкой пол, потом хватает с дивана спящий чёрный кренделёк и начинает трясти:

– Ты что наделала? Зачем нагадила? – смотрит в полуоткрытые глазки, полные страха, и трясёт, трясёт…

– Ну, хватить! Задушишь, – Масяка отняла котёнка и положила на диван.

После четвёртой рюмки отворилась дверь и на пороге встала «пся крев» и «Клава» – мать Масала, с настоящим именем Вера. Лицо её молочно-свекольное от уличной торговли, а сельдь атлантическая, которую она продавала, подарила ей свой пикантный запах.

– А-а-а! Тут гости… Гость-на?-гость – хозяину радость, – обманным сладким голосом сказала она.

– Какие они гости? Свои люди, – миролюбиво ответил Масал.

– Тебе все свои, кроме матери, – чувство жалости к себе у Веры усиливалось.

– Ну и ты заходи, – тускло предложил сынок.

– Д-да, тётя Вера, иди садись, – более душевно пригласил Лёша.

– Спасибо. Некогда мне рассиживаться. – Вера закрыла дверь и пошла разбирать сумки.

Сидящая спиной к двери Масяка всё это время меняла на лице гримасы, показав Наташе целый немой театр, где Вера выходила подлой притворщицей.