Голос Незримого. Том 2

Вовсе махонькая, в кудрях русых вьющихся,

Миловала мотыльков, к ней льнущих, жмущихся,

И у ней в груди, трепещуще-ало,

Сердце виделось и жаркий свет лило…

И в кругу их увидал опять нежданно я

То дитя, в мир не рожденное, туманное,

На руках у мужа странных, отче, лет,

Ибо был лицом он юн, кудрями сед,

И смеялся, как дитя, дитятю пестуя.

После ж три отроковицы, давши место ей,

Стали нянчиться с ней нежно, как с сестрой.

Мне же молвил Старец: “Видишь – тот святой?

Алексеем, человеком Божьим званного

Там в миру и чистотой благоуханного,

Здесь его глашатым Божьим нарекли.

А юницы, что в места сии пришли

Из обители другой – тож Бога вестницы,

Домочадицы, порой и сотрапезницы.

Знай: без Веры, да Надежды, да Любви

Не достигнут до Него стопы твои”.

Тут запели звуки гласа Алексеева:

“Ветер райский! Лепестком тропу усеивай.

Облак райский! Стены пологом завеивай.

Души райские! Поклон земной содеивай.

Гость желанный, Гость наш чаянный грядет”.

Приоткрылись в далях облаки, как вход,

Просияли в этом месте, как нигде еще, —

А затем завесой веющей, густеющей

Пред оградою спустились до земли…

И сокрылось всё… и дале мы пошли.

Я ж то царство, мне закрытое, хоть зримое,

Всё в уме держал и… вспомнил Серафиму я.

Потому ль, что тож была бела, как снег…

Тяжко стало мне… Теперь не свижусь век!

Вдруг как сядет мотылек на кисть мне, выше ли, —

И тотчас мне полегчало… И услышал я

Лепет легкий: “Век ли? Свидишься еще…”

Так-то стало на душе мне хорошо.

Мотылек снялся – и канул сзади, веяся…

Я ж вперед пошел, впервой, отец, надеяся…

И меня вдруг поразила тишина.

До того окрест было она полна,

Что звенела. Словно в чан червонцы капали.

Ни былинки не колышелося на поле,

Не шелохнулись кругом нас дерева,

Чья серебряно-курчавая листва

Мне неведомой была и непривычною.

“Деревца те, сыне, добрые, масличные, —

На вопрос мой Старец: – Тишь несут да гладь.

Стоит ветвь сломать да недругу подать.

Не добро же, что заламывать их некому…

В вышних – мир, но не внизу, меж человеками”.

В том же месте я увидел три ключа,

Что текли из недр, не брызжа, не журча,

Со струей, как мед стоялый, загустелою, —

Этот – желтой, этот – розовой, тот – белою.

А близ них, сполняя как бы стражей долг,

Здесь змея легла, тут коршун сел, там – волк.