Голос Незримого. Том 2

Упирается вершина в небо Божие,

Деисус святой написан у подножия, —

И сияет его чудный лазорь

В свете утрешней звезды и вешних зорь,

Отражаясь в водах ясных, ровно в зеркале…

«Эх, лишь вызнать бы, где тут ворота, дверка ли!

Пребогатый-то, должно, монастырек,

В нем мы шибко попируем, дай срок!»

Так Ивашко говорит своим соратничкам.

Те уж радостны стоят, как перед праздничком —

Со чужа плеча кафтан их ал да рван,

Со чужой ноги сапог их желт да дран,

Из себя они такие же пригожие —

Приопухшие от пьянства, краснорожие,

Этот перстнем щеголяет, тот – серьгой,

Тот – клеймом, а этот – вырванной ноздрей.

Осклабляются, гогочут и боченятся…

Позади их – взморье розовое пенится,

Впереди – горит лазорем утес.

«Кто, ребята, на разведку?» – Но на спрос

Атаманов ни один не отзывается:

Никому допреж погибнуть не желается.

Вот и начали метать жеребья.

Выпал жребий на Алешку Воробья —

Изо всех из них, ушкуйников, молодшего,

Золотым пушком у губ едва обросшего…

И причаливали к дивной горе,

Отливной, как бы застылой в янтаре,

И спускали на прибрежье с борта сходенки.

Воробей, как парень вспыльчивый, молоденький,

Подзадариваем из низу смешком,

Шел по скользкой крутизне ползком, движком,

А потом бежал, как векша мягкопятая,

А потом летел, как горлица крылатая,

У вершины же руками вдруг всплеснул

И сокрылся, словно в небе потонул.

Ждали час его и два – не ворочается…

В синей зыби струг малеванный качается…

Заворчали, заскучали удальцы,

А Иван кричит: «Эх, горе-молодцы!

Вы сполняйте-ка, что будет мною сказано;

Пусть-ка, за ногу веревкою привязанный,

По Алешкиным следам идет второй! —

Чай, очутится, коль дернем, под горой».

Снова жребий меж повольниками кинулся,

И на этот раз он Фомкой Темным вынулся,

Изо всех то был ушкуйников старшой —

С бородой до глаз, чернючей, большой.

Обвязали Фомку за ногу веревкою —

И поднялся вверх он поступью неловкою,

У вершины же, взмахнув руками тож,

Порывался скрыться в просини… Его ж

Вмиг товарищи с высей да книзу сдернули,

Да неладно ли, уж оченно проворно ли, —

Только смотрят, перегнувшись через борт:

Фомка тих лежит, недвижим… Фомка мертв!

Тусклый взор в лазорь уставил сокровенную

И улыбку в бороде укрыл блаженную.

Час и два прошло.