Сокровища

Бородин как будто очнулся и, автоматически выполнив Галино приказание, подхватил пару оставшихся тарелок, прошёл за Галей в комнату.

Отряд не заметил подоспевшего подкрепления и по-прежнему был занят яростным обсуждением очередной проблемы.

Бородин сел на своё место и, уже не обращая внимания на Галю, взял с середины стола одну из бутылок и, налив себе почти полный стакан, махом выпил его.

Через пару минут произошедшее как-то само собой растворилось, всё вокруг стало ярким и понятным, и он с радостью влился в беседу братьев о том, как надо правильно держать в руках лоток, чтобы правильно снимать пробы при промывке грунта на новых участках.

Спиртное вскорости было допито, и братья решили укладываться спать.

Такие ночёвки, вероятно, были не редки, потому что Галя быстро достала из ниши свёрнутые простыни с одеялами и подушками и расстелила их на диванах.

Бородин всё это видел через какую-то пелену, и только увидев готовое место для ночлега, плюхнулся плашмя на него.

Откуда-то издалека ему был слышен смех братьев, снимающих с него джинсы:

– Ну ты, Вован, и слабак!

А дальше была темнота, прерванная только ярким лучом солнца, бившим ему в глаз.

Глава третья

Пробуждение. Реальность

Это уже было утро. Во рту находилась пустыня Сахара, но вставать не хотелось, и Бородин, собрав откуда-то появившуюся слюну, смочил ей рот. Сквозь сон он слышал, как кто-то осторожно ходит по комнате, стараясь не разбудить его и ещё кого-то.

По громкому шёпоту он с трудом понял, что это на работу собираются братья, но вязкий сон поглотил его и он вновь проснулся только лишь от того, что кто-то осторожно прикоснулся к его плечу.

Она, приложив палец к губам, осторожно прошептала:

– Вставать будешь?

Галя была в плаще и в каком-то лёгком платочке на голове, было видно, что она только что откуда-то вернулась.

Нестерпимо хотелось пить, и Бородин только слегка пошевелил головой в знак согласия.

Делать было нечего, и Бородин, с трудом поднявшись, надел валяющиеся в стороне джинсы с рубашкой и побрёл на кухню.

В комнате никого больше не оставалось, кроме Лёшки, который, полураздетый, раскинув руки, заливался храпом на соседнем диване.