Костер Померанца и Миркиной. Эссе, лекций, стихи

Зинаида Александровна тихой улыбкой благословила Женю и Вику рассказать со сцены об их с Гришей долгой, трудной и такой счастливой жизни.

И вот погас свет. Вышел Евгений в мешковатом пиджаке и нахлобученном берете. Близоруко осмотрелся. Надел очки-велосипед. Поежился на невидимом ветру. Слабый луч выхватил его фигуру, лицо, зажег плоские стекла очков. Вот он – изгой-интеллигент с тем внутренним стержнем, который выкован уже советской эпохой. Этого книгочея и мяли, и ломали. Он шел под вермахтовские пули, а потом его пускали в расход в сталинском исправительно-трудовом лагере.

Исправляли наверняка, без права снова стать мягкотелым и рассуждающим. Но не всех сломали и не на всех нашлась пуля.

Число двадцать, написанное римскими цифрами, ассоциируется у меня только с двадцатым веком, а начертания цифр – с противотанковыми ежами, со скрещенными лучами прожекторов в военном небе Москвы, с косыми перемычками большегрузных товарных вагонов, тянущихся в Освенцим или на Колыму. И хотя на сцене ютились только раскладушка и стопка книг, венский стул и столик – отчетливо и грозно проступили очертания вековечной Голгофы.

Впрочем, никакого воображения не хватит, чтобы представить ее себе.

Из постепенно отступающей темноты выпорхнула женская фигурка. На Виктории был свободного кроя сарафан, с руки на руку перелетала шелковая отзывчивая косынка. Кто это? Сказочная фея? Земная женщина? И фея, и женщина, и сама жизнь. И началась исповедь двух душ, перекличка двух безбрежностей, которые в Боге становятся единым простором.

И в этом просторе нет ни смерти, ни страха.

Бога ударили по тонкой жиле,

По руке или даже по глазу, по мне.

Может быть, именно эти строчки пробудили Померанца, ударили его сильнее, чем может ударить самая страшная беда. И сердце сокрушилось и ожило. Он не знал, что можно так остро чувствовать Источник жизни, так близко подойти к ее священному огню.

Их брак состоялся и на небесах, и на земле. Совместная жизнь – это великая тайна, великая радость и огромный труд…

В проповеди, посвященной новобрачным, Антоний Сурожский сказал: «Царство Божие уже пришло, когда двое уже не двое, а одно.

И, однако, это единство, которое составляет Царство Божие, дается зачаточно, а должно быть взращено подвигом».

«История их любви» есть нечто иное, как взращивание единства, тот самый тихий и незаметный подвиг, на котором мир стоит. Настоящая любовь – это, конечно, и настоящая дружба.