Письма к Богу

Завтра разберусь.

Петр Васильевич хромая поднялся по ступенькам и нажал звонок. Дверь тут же открылась, и сторож Степан, зевая, впустил сотрудников.

– Ну и погодка… спать хочется, – он зашаркал в маленькую комнатенку отдыха и поставил чайник. – Васильевич, чайку может?

– Да я же только из дома. Вон Лизавету напои, настроение, может, поднимется.

– Да, чаем здесь не поможешь, в девках пересидела. А ну, пошла прочь, – закричал он на кошку Маруську, которая прыгнула прямо на стол и подняла хвост трубой.

– Степан, ты Маруську избаловал.

– Да, в подсобке разбирает. А я чашку выпью, чего-то слабость какая-то. Старость не радость. А кошка – она же гуляет сама по себе, ей никто не хозяин.

В комнатушку вплыла уборщица тетя Валя, заняв собой почти всё пространство. Она смотрелась статно, величаво, несла себя как царицу. Преклонный возраст и излишняя полнота нисколько не сказались на её осанке.

– Здравствуй, Васильевич. Чего с Лизой-то? Как бешеная.

– Здравствуй, Валентина. А где она?

– Да письма из ящиков достает. Я ей "здрасьте", а она даже головы не повернула, – тётя Валя уселась на единственное кресло и вытянула ноги. – Болят окаянные. Я ей в матери гожусь, а она морду воротит, аль с уборщицами и здороваться не обязательно?

– Валентина, ну ты же знаешь, что Лиза тебя очень уважает, ну такое настроение сегодня.

– Ты, Васильевич, не защищай, а воспитывай.

В дверь заглянула Светлана.

– Ах, вот вы где.

– Заходи, – повелительно произнесла тетя Валя. – Чай будешь?

Повиливая бедрами, облачёнными в коротенькую юбку, Светлана прошла к столу и, бросив небрежно сумочку, достала себе чашку из шкафа.

– Светка, ты, конечно, у нас барышня красивая, чего уж там, блондинистая, вон как волосы кучерявятся, и возраст хорош. Тридцать пять – это еще не ягодка, а цветочек, но уж слишком юбку короткую одела. У твоего сына, небось, подружки такие носят, а ты все же мать.

– Ох, теть Валь, хочется еще похорохориться.

– Так юбкой мужиков не удивишь. Сейчас вон и пузо, и зады у всех наружу, и никаких удивлений, иногда даже омерзение. Это я тебе как мужик говорю. – Петр Васильевич насыпал себе в чашку кофе и залил кипятком. Комната наполнилась ароматом.

– Валентина, тебе чего? Чай? Кофе?

– Ты начальник, Васильевич, тебе не положено разливать. Степан уснул, что ли? Ой, даже не знаю, что выпить: и кофейку хочется, да нельзя мне.