Капитан Женька. Нелогичные рассказы

Неужели кому-то было невтерпеж расквитаться с советским прошлым, что даже Самуила Яковлевича Маршака понадобилось поправлять?

7

Прошло не так много времени, Женька окончил десятилетку и неожиданно для всех поступил в педагогический институт. В тот же самый, в котором когда-то училась мама.

Заметно волнуясь, Женька расписался за синюю картонную книжицу – авторучка мелко подрагивала – и вышел из деканата.

– Покажи, – Римма Ивановна протянула руку.

Она стояла возле двери и тоже волновалась. Как-никак – династия.

– Да все, мам! Ну, все! Вот, смотри: иняз, группа сто три, английский и немецкий языки. Точно.

Рядом галдела стайка будущих однокашников, и Женьке не терпелось примкнуть к ним. Однако примкнуть никак не удавалось, потому что Римма Ивановна раскрыла студенческий билет и стала читать все, что в нем было записано.

Закончив, она сказала:

– Пойдем.

Женька почувствовал, как мама взяла его под руку, и покрылся румянцем. «Позоришь…», – хотелось заявить ему громко, но вслух получилось лишь тихое покорное мычание.

Они преодолели несколько пролетов, большой внутренний двор, длинный коридор, из-за арочного потолка скорее похожий на тоннель, и, наконец, вошли в старое помещение. Это была Главная Аудитория пединститута, – впоследствии Женька прослушал здесь не один десяток лекций. Университетского вида зал – до революции в здании пединститута располагалось Реальное училище – полукругом поднимался вверх. Высоко, под самый потолок, к ажурно вычурным окнам.

Мама тоже поднялась.

Потом опустилась на одно из мест.

– Здесь я сидела, – сказала она.

Потом улыбнулась и добавила:

– И ты тоже!

– Как?! – опешил Женька.

– Да просто! Когда ты родился, декан предложил мне академку. Это отпуск такой. Но я решила учиться дальше. Вот и приносила тебя сюда. Потихоньку. Даже грудью кормила.

– Здесь что ли?! – Женька, вытаращив глаза, смотрел на маму.

– А чем тебе тут плохо?..

В Поселке, привязанном к Заводу тысячами живых пуповин, каждый бывший школьник двигался в направлении высшего образования – если хотел, а мог любой, когда не лодырь, – по давно установившимся «линиям жизни».

Соседям это казалось экзотикой. Одни из них уверяли, что все дело в семейной традиции.